В тот вечер мир источал смерть. Обычно я получаю удовольствие от опасности – ничто так не способствует концентрации внимания, – но теперь было иначе. Земля подо мной пульсировала и сокращалась, как огромная мышца, пытаясь нас сбросить и в очередной раз показывая мне, кто хозяин, а кто так и не усвоил условия игры. Коварная дрожь в воздухе напоминала: на кону все, во что ты веришь, любое незыблемое правило может измениться в мгновение ока и сдающий всегда в выигрыше. Я бы и бровью не повел, если б дом семь рухнул на головы Хирнов и на их Санта-Клаусов или дом пять вспыхнул пламенем и взорвался облаком радужной пыли. Я думал о Холли, которая сейчас пыталась разобраться, как мир может существовать без дяди Кевина, – еще недавно я был убежден, что укрыл ее в башне из слоновой кости; думал о милом малыше Стивене в новехоньком пальто, который пытался не верить тому, что я втолковывал ему про его работу; думал о своей матери, которая пошла с отцом к алтарю, носила его детей и верила, что это хорошо. Я думал о себе, о Мэнди, об Имельде, о Дейли – каждый тихо сидел в собственном уголке этой ночи, размышляя о том, как сложились их судьбы за двадцать два года без Рози.
Дело было поздним субботним вечером, весной: мы, восемнадцатилетние, зависали в клубе “Галлиганс”, когда Рози впервые заговорила со мной об Англии. У каждого из моего поколения найдется история про “Галлиганс”, а те, у кого нет своих, заимствуют чужие. Любой степенный дублинец средних лет с восторгом расскажет, как свинтил оттуда, когда в три утра началась облава; или как угощал выпивкой парней из
Мы с Рози пришли взглянуть на новую глэм-группу под названием “Помада на Марсе” – Рози слышала, что группа неплохая, – а заодно и на всех остальных, кто будет играть. Мы пили лучшее немецкое белое и танцевали до упаду – я любил смотреть, как Рози танцует, как качает бедрами, как встряхивает волосами, как изгибаются от смеха ее губы: она никогда не танцевала с отсутствующим лицом, как другие девчонки; она танцевала с выражением. Вечер обещал пройти на отлично. На “Лед Зеппелин” группа не тянула, но у них были неглупые тексты, классный ударник и безбашенный запал, который еще встречался у групп в те времена – когда нечего терять, когда наплевать, что нет ни малейших шансов выбиться в звезды, потому что, отдав группе всю душу, перестаешь быть очередным неудачником на пособии, киснущим в съемной комнатушке, и получаешь капельку магии.
Бас-гитарист порвал струну, доказывая, что его стоит принимать всерьез, и, пока он менял ее, мы с Рози подошли к бару – взять еще вина.
– Хреновое у вас вино, – сообщила Рози бармену, обмахиваясь топиком.
– Да знаю я. По мне, его из сиропа от кашля гонят: оставляешь пузырек в сушильном шкафу на пару недель – и готово.
Бармену мы нравились.
– Даже хреновей, чем обычно. Паленая партия попалась. Совсем ничего приличного нет, что ли?
– Улететь и с этого можно. А то сливай своего парня, погоди до закрытия, и я тебя куда получше отведу.
– Мне самому тебе вломить или пусть твоя чикса этим займется?
Подруга бармена щеголяла ирокезом и забитыми тату руками. С ней мы тоже ладили.
– Лучше ты. Она покруче тебя будет. – Бармен подмигнул нам и отправился за сдачей.
– У меня новости, – серьезным тоном сказала Рози.
Я мигом забыл про бармена и начал лихорадочно подсчитывать в уме даты.
– Да? И какие?
– В следующем месяце кто-то с конвейера в “Гиннессе” выходит на пенсию. Па говорит, он уже расхвалил меня там как мог, так что, если захочу, работа моя.
Я перевел дыхание.
– Четко! – За кого другого я бы, может, и не порадовался, особенно учитывая поручительство мистера Дейли, но Рози была моей девочкой. – Блестяще. Ты молодец.
– Я собираюсь отказаться.
Бармен кинул по стойке мою сдачу; я поймал.
– Что? Почему?
Она пожала плечами:
– Не хочу выезжать за счет папаши, хочу всего добиться сама. И вообще…
