Поежившись, Пеппо уже хотел отложить странную вещицу, но вдруг замешкался. Поискал в себе то ли страх, то ли тревогу. Но инстинкты молчали. Напротив, теплое дерево в ладони дарило плохо понятную смесь чувств, объяснить которые Пеппо не смог бы, но точно знал, что ему не хочется выпускать стержень из рук. Но это же просто деревяшка. Бобинка, на которую наматывают свитки. Что в ней может быть особенного?
Он снова решительно уложил стержень в мешочек, осторожно ощупал сырой пергамент и по извечной привычке сел на край стола. Нечего отвлекаться, пусть сначала просохнет. Сейчас есть более неотложные вопросы. Пора найти под ногами подобие опоры и решить, что делать дальше. Слишком круто, слишком странно и нелепо повернулась его и без того бестолковая жизнь в эти дни, а он не сумел даже запомнить поворота. Гость он или пленник в этом уютном и приветливом месте? Можно ли верить суетливой и ласковой донне Ассунте, с почти материнской заботой сокрушающейся, что Пеппо «точно из лозы сплетен, поди откорми»?
Оружейник потер лоб. В этом не хотелось признаваться, но он все больше понимал правоту полковника Орсо. «Вы станете сходить с ума, всюду чуять предателей, бояться звука собственного дыхания…»
Пеппо вскочил и заметался по комнате, будто в ней стало мало воздуха. Но как доверять тому, кого он не может понять? Дело не в донне Ассунте. Она лишь добросовестная хозяйка и сердечная женщина. Но кто же спас его той безумной ночью? Уже второй раз в отчаянный момент ему кто-то приходит на помощь, отказываясь даже от простой благодарности.
Пеппо готов был признать: в мире немало добрых людей. Но во имя всех ангелов и всех же чертей… Ни один, даже самый блаженный умалишенный не станет надевать на исцарапанный палец незнакомого нищего мальчишки драгоценный перстень. Так кто этот человек и чего он хочет? А ведь ему непременно что-то нужно. Что-то очень важное, если он вытворяет такую галиматью. Еще кому-то что-то от него нужно, словно прежде на его драную шкуру было мало охотников.
При других обстоятельствах у Пеппо, пожалуй, нашлись бы кандидаты на таинственную роль спасителя. К примеру, отчего не тот же полковник Орсо? Он не ладил с отцом Руджеро. И заподозрив, что тот вот-вот сорвет куш, мог бы без особых колебаний вскинуть пистоль. Ну а дальше… Пусть их встреча едва не стоила Пеппо жизни, отчего-то он был уверен: полковник не стал бы его добивать. Он просто вытащил бы подранка из воды, снял бы с него ладанку и свистнул ночным патрульным. Однако никто не покусился на Треть. Значит, человек этот не из его преследователей.
Оружейник вдруг замедлил шаги и замер. Потом досадливо выругался. Как хорошо он знал и как ненавидел это издевательское ощущение, будто верный ответ на мучающий его вопрос бабочкой порхает у самого лица, слегка обдавая щеку ветерком невесомых крылышек… Но лишь вскинь руку — и он проскользнет меж пальцев, не оставив на них даже пыльцы.
Ну и ладно. Пеппо резко повел ладонью перед собой, словно отгоняя нахальное насекомое. Еще вернется. Главное, не думать сейчас о нем. У него и так есть о чем подумать. Стоит ли сообщать Годелоту о своем новом укрытии? Ведь теперь появился серьезный повод надеяться, что для герцогской своры его след оборвался.
Пеппо вздохнул, снова садясь на край стола. И это не сейчас. Он еще подумает, как подать о себе весть. А что тогда сейчас?
Будто в ответ, ладонь украдкой скользнула по столу и снова охватила теплый деревянный стержень. Его что-то подспудно влекло к этой непонятной вещице. Предрассудки, впитанные годами воспитания, уже шептали какую-то чушь о дьявольском соблазне. А чутье настойчиво требовало не выпускать ее из рук. Именно ее, эту глупую деревянную бобинку, а пергамент, расстеленный на столе, словно вовсе был ни при чем.
Полая внутри, но все равно тяжелая из-за металла колец. На одном боку эта раздражающе мелкая надпись. На другом зачем-то круглая дыра. Что же это за предмет? Как он может выглядеть для глаз?
Пеппо вдруг ощутил какую-то глубинную дрожь, какая охватывает порой людей, через много лет попавших в некогда памятные места. В этой пустотелой бобинке было что-то знакомое. Ускользающее воспоминание, зыбкое, как облачко пара, вырвавшегося из-под крышки. Пар уже рассеялся, а пальцы еще влажны и помнят его тепло.
