— Я провел годы в раздумьях о том, как найти хотя бы нескольких единомышленников, как создать фундамент новой веры, как сорвать хоть край той коросты, что лежит на людских умах. Для чего еще служить в инквизиции? Там, куда сгребают весь религиозный пепел, роясь в котором можно найти хоть что-то истинное, бессмертное, несгораемое. Но я ничего не нашел, Пеппо. Ни в одном человеке. И это, видимо, мой просчет. Люди слишком боятся мне подобных. Я отчаялся, озлобился, но и в мыслях не имел пойти обычным путем мучеников, прошагать дорогой Христа, проповедовать свою веру и погибнуть за нее. Я хотел не бесплодного тернового венца. Мне нужен был какой-то иной, нехоженый путь. И я нашел его.
Монах снова сделал паузу, прикусывая губу, уже обметанную следами крови.
— Именно с меня, Пеппо, начался кошмар, в котором вы живете столько лет. Именно я нашел документ, повествующий о клане Гамальяно и его удивительном Наследии. Поначалу я даже не заметил, что это тот самый шанс, которого я ждал. Меня занимал лишь недуг моей герцогини и пути его исцеления. Это Лазария указала мне на то, что мы так часто с ней обсуждали. На мощь артефакта, способного управлять целыми народами, творить чудеса и завладевать умами.
И я устремился за ним, не разбирая путей. Я, не сомневаясь, уверовал, что род Гамальяно проклят и его нужно без колебаний стереть с лица земли, чтобы Наследие смогло повернуть историю мира по другому руслу. Погибла ваша семья. Едва не погибли вы. Погибло еще множество людей. Но я все равно не сумел приблизиться к Наследию. Я с упрямством осла пытался прийти в новый мир старой дорогой. Я лгал ради справедливости. Убивал во имя мира. Причинял муки ради счастья. Я шел проторенным путем всех горе-вершителей истории — путем насилия, забывая, что он еще ни разу не привел к цели.
А потом… на сцене появились вы. И я бросился по вашим следам с удвоенной энергией. Я крался по пятам за полковником Орсо, уверенный в его охотничьих инстинктах. Я расспросил немыслимое число людей, льстил, угрожал, подкупал, шантажировал. Я неутомимо плел интриги, пытаясь подобраться к вам то через ваших близких, то через друзей. И снова все было тщетно.
Пока не пришел день, когда на вас написали донос. Очень подробный, очень злой. И в тот день я прозрел. Вас поливали помоями, описывая ваши кощунственные речи о праведнике Иове и заблуждениях Господа. А я читал эти любовно выписанные детали и видел: вы пришли. Вы, человек зрячей души, по воле судьбы наделенный невероятным даром и абсолютным правом его применять.
Голос Руджеро сорвался. Уже плохо владея собой, он шагнул вперед:
— Для этого я и искал вас, Пеппо. Вы пророк, которого я так ждал. И потому я, как вы выразились, срываю струпья. Я каюсь перед вами в своих многих грехах и жажду вашего прощения. И я прошу вас: не отвернитесь от меня. Я открою вам все тайны Наследия, которые успел узнать. Я брошу к вашим ногам свою жизнь, свой опыт и влияние. Я мечтал стать апостолом, но готов стать рабом. Лишь умоляю: исцелите мою госпожу. А затем отомстите мне за наши с ней общие гнусности. Отомстите полной мерой, я безропотно расплачусь по всем долгам. Потому что у Лазарии не было выбора. А у меня он был, и я готов держать ответ.
Монах умолк, хрипло дыша, а Пеппо медленно отер ладонями лицо. Руджеро усилием попытался усмирить сердечный бой, уже ожидая, что оружейник счел его умалишенным. А юноша тихо промолвил:
— Сколько лет герцогиня больна?
— Тринадцать.
— И она… не может даже встать?
— Она не может и повернуть головы.
Джузеппе снова долго молчал, только какой-то нерв подергивался у виска. Потом спросил уже тверже:
— Вы хотите с помощью Наследия загнать людей в рай. А это разве не насилие?
Руджеро горько усмехнулся:
— Да, оно самое, но пути убеждений уже испробованы. Все начинается кровью, гонениями, расколом, а заканчивается еще одной утвердившейся религией, приверженцы которой мнят себя избранными и ненавидят иноверцев. Одно поколение нужно затащить в рай, пусть даже за волосы. Уже второе будет другим. — Он помолчал. — Вы не верите мне?
Пеппо глубоко и прерывисто вздохнул, а потом улыбнулся уже знакомой монаху кривоватой улыбкой:
— Верю. Все это слишком нелепо, чтоб быть враньем. Вы-то уж наверняка врали бы более складно. Только вот Треть у меня всего одна. Так что пророк из меня… третьесортный.
Руджеро несколько секунд молчал и вдруг тоже улыбнулся. Без всякой желчи или иронии, просто и искренне, как уже много лет улыбался лишь одному человеку.
— Вы абсолютный мальчишка. Снова не слушаете до конца. Я принес вам кое-что, Пеппо. Нечто, отнятое у вашей семьи одиннадцать лет назад.
Он резко откинул борт плаща, сунул руку в недра суконных складок рясы и выхватил что-то, обернутое в черную кожу. А время дрогнуло и, ударив по маховику, понеслось вперед.
