Еще рука доминиканца призывно и размашисто протягивалась к юноше, как вдруг ночную тишину разорвал выстрел. Пеппо содрогнулся, хрипло втягивая воздух, и что-то горячее брызнуло Руджеро на пальцы. Взметывая полами плаща, монах развернулся на месте, раскинув руки и закрывая собой Гамальяно.
Прогремел второй выстрел, и пуля пробила доминиканцу грудь. Отброшенный назад, Руджеро согнулся и всей тяжестью навалился на оружейника. Гнилые перила с хрустом обломились, и Пеппо сорвался с моста, последним отчаянным усилием хватаясь за щербатый край дерева. Доминиканец рывком выбросил вперед левую руку, цепляясь за жилистое запястье. Но руки уже не слушались монаха. Пальцы беспомощно оскользнулись, сжимая в кулаке пустоту, а Гамальяно рухнул прямо в чернильно-густую воду, с оглушительным плеском взметывая фонтаны брызг.
Руджеро еще успел увидеть, как юноша скрывается в темной глубине… Он цеплялся ладонью за зазубренные края досок, машинально вжимая кожаный сверток в простреленную грудь, тянулся туда, к провалу канала, будто стремясь вслед за Пеппо.
— Господи… — Шепот вырвался из его губ пополам с кровью. — Почему? Что… я сделал не так?..
По черной глади бежали волны, какие-то обломки, щепки и куски еще сыпались в канал, а с моста, теряясь в ночной тьме, крылом свисал край плаща, на фоне которого светлым пятном угадывалась неподвижная кисть руки.
Годелот выбежал из-за угла, едва не наткнувшись на чугунный столб, и остановился, переводя дыхание. Черт бы все подрал, куда он так несется? Мало ли драчливой швали шляется ночами по Каннареджо? Мало ли кто может сводить счеты? Что за толк бросаться очертя голову на каждый звук…
Шотландец отер пот, опираясь о столб спиной. Все это здорово, только куда нестись теперь, уже вдоволь пометавшись по лабиринту переулков, то натыкаясь на глухие заборы, то оскальзываясь в непролазной грязи? А где-то внутри ворочалась когтистая уверенность, что ему все равно нужно узнать, кто же и где стрелял, и, пока он этого не узнает, ему нельзя останавливаться.
Гулко ударил колокол, и Годелот вздрогнул. Одиннадцать? Или уже полночь? Хотя не все ли равно.
Он пошел вперед, ускоряя шаг. Если он не сбился с направления, стреляли где-то здесь, совсем неподалеку. Снова перекрестье двух улиц. Куда теперь? Слева будет канал. А что справа, он толком не знает. Как же мало он успел изучить эти края…
И вдруг эхо улиц донесло до него короткий отчаянный вскрик. Это мог быть чей угодно голос, но Годелот опять, словно от толчка в спину, рванулся на звук.
На сей раз он знал, куда бежать. Десять минут спустя юноша стремглав вылетел из кривого переулка к каналу и лихорадочно огляделся. Вокруг не было ни души. Царила сонная ночная тишина, кажущаяся еще гуще из-за отдаленных звуков хлопающих ставен, приглушенной брани и пьяного смеха.
Шотландец двинулся вдоль канала по течению. Черная вода равнодушно колыхалась, на поверхности покачивался мусор, у краев неопрятно зеленела какая-то дрянь, будто в болоте. Тихо и пустынно. Словно выстрелы и крик только почудились Годелоту.
А грязная зацветшая вода так же бесшумно и бестревожно плескалась по правую руку, и на ум невольно пришли отцовские рассказы из его необъятного арсенала шотландских баек, богатых хитрой и предприимчивой нечистью. В тех рассказах обитатели болот тоже звали одинокого путника на помощь голосами близких, а потом завлекали простаков в непроходимые топи на смерть.
Годелот сплюнул и выругался. Да среди помоев венецианских каналов погнушается жить любой почтенный шотландский упырь. Но кто-то же стрелял где-то здесь… Или он уже совсем потерял голову в бесконечной круговерти этого суматошного вечера. Еще додумывая эту мысль, военный стремительно вывернул за плавный поворот канала и застыл. Впереди над водой топорщился костями досок ветхий мост, на котором виднелась лежащая навзничь фигура в черном плаще.
Шотландец рванулся по осклизлой набережной. Между выстрелами и криком прошло немало времени. Быть может, человек на мосту лишь ранен. Подгнившие доски угрожающе затрещали под сапогами, но Годелот, осторожно переступая по источенным перекладинам, подбирался к лежащему. Он уже видел, что тот лежит на спине, раскинув руки, будто бесплодно ожидая чьего-то объятия. А шотландец сделал еще несколько шагов и остановился.
— Господи помилуй… — пробормотал он.
На темных досках лежал доминиканец Руджеро. Хитроумный инквизитор. Разноглазый паук. На смуглом лице замерло странно живое выражение, смесь мольбы и укора, словно монаху незримой ладонью запечатали рот, не дав договорить что-то невероятно важное. Двухцветные глаза неподвижно смотрели в небо. В полутьме они были совсем разными, и сейчас левый казался слепым черным провалом, а правый сохранял задумчиво-проницательную ясность.
