Когда Марфа уснула, я снова сел за стол, разложил листы. Пальцы чуть дрожали, но не от усталости — от того, сколько всего в этом дне было. От осознания.
Я взял ручку, открыл тетрадь и начал писать, не думая, просто фиксируя, как шло изнутри:
**«День 42.
— Пациенты:
• Марфа — послеоперационный период, стабильна, идёт на поправку.
• Василий, пастух — острый коронарный синдром, купирован, наблюдение.
— Инвентарь:
• Спирт — осталась одна банка.
• Травы — запас мятно-ромашковый иссякает.
• Нитроглицерин — 1 таблетка (использована).
• Люди — верят. Не все, но большинство.
— События:
• Визит боярского сына Матвея.
• Предупреждение: я теперь “на виду”.
• Признание — пока негласное, но ощутимое.
• Работы — всё больше. Но и смысла — тоже.
— Итог:
Я — жив.
Они — живы.
Значит, день прожит не зря».**
Я положил ручку, закрыл тетрадь. Подкинул поленце в печку. Потрескивание огня сопровождало меня до самой глубокой, честной усталости. Той, в которой нет страха. Только… спокойствие.
Меня разбудил грохот в дверь. Не стук — а настоящий удар, такой, что изба дрогнула. Я вскочил. Сердце уже знало: что-то случилось. Серьёзное.
На пороге стоял мальчишка, босой, в рубахе нараспашку, лицо в слезах и глине:
— Дядя доктор! Там… там Климов отец… Он ногу разорвал! Крови — море! Он… он теряет!
Я не стал расспрашивать. Схватил сумку и побежал за ним, даже не застёгивая ворот.
Он лежал у сарая, в луже, которая уже перестала быть просто водой. Земля под ним потемнела, запах крови бил в нос, будто это была бойня. Мужик — лет сорока, крепкий, румяный — теперь белый, как снег, только губы посинели.
Нога — почти напополам, резаная по бедру. Коса, старая и тупая, сделала свою работу. Артерия.
Я упал на колени, достал жгут. Перетянул — слишком высоко, но по-другому было нельзя. Кровь всё равно шла, медленно, но не останавливаясь. Рана — рваная, грязная, края обтрепаны. Я зажал, прижёг спиртом, начал работать.
Но глаза у него уже стекленели.
— Эй! Ты тут! — крикнул я.
Он дёрнулся, посмотрел. Без фокуса.
— Жена… — выдохнул. — Скажи, чтоб… не пилила косу…
Я не ответил. Уже не имело смысла. Давление ушло. Пульс — как тень. Спазм. Последний вдох.
Я сидел на коленях, с руками по локоть в крови, когда он умер. Не кричал. Не звал. Просто перестал быть.
Мальчишка стоял сбоку. Потом разревелся.
Я положил руку ему на плечо. Не знаю зачем. Просто, чтобы не быть одному в этот момент.
Я вернулся домой. Не мыл рук — просто стёр кровь о снег, пока шёл. Руки всё равно пахли ею.
Кровь впиталась в ногти, в кожу, в мысли.
В избе было тепло. Пахло сушёной мятой и печёными яблоками. Мир здесь не знал, что где-то рядом человек умер у меня на руках.
Марфа сидела на лежанке, в полусогнутом положении, поправляла повязку.
— Долго… — начала она, но замолчала, как только увидела моё лицо.
Я поставил сумку, присел на лавку, не глядя в её сторону.
— Не успел, — сказал я. — Глубокая резаная. Коса. Бедро. Много крови. Он умер у меня на руках.
Марфа ничего не сказала. Встала, с усилием подошла, села рядом. Тихо. Просто рядом.
— Он был ещё жив, когда я прибежал. Но… глаза уже уходили. Я жгут наложил. Давление не вернулось. Спирт влил. Кровь уже не слушалась. Всё было правильно. Всё как надо. Только поздно.
Марфа положила руку мне на плечо.
— Ты не бог, Дима.
— А для них — почти. Вот и в том-то всё. Почти. Пока я живых вытягивал — шептали, но верили. А теперь, когда не спас — начнут шептать по-другому.
— Пусть шепчут. Пусть боятся. Но ты всё равно останешься тем, кто был рядом. Кто пришёл. Кто не отвернулся.
Я кивнул. Не сразу.
Я сидел с ней, в этой тишине, под треск поленьев и слабое её дыхание.
И понял — мне тоже нужно научиться отпускать.
Позже, когда изба снова погрузилась в вечернюю тишину, я сел за стол. Сумка лежала раскрытая, бинты — в крови, и запах спирта смешивался с дымом от печки. Я достал тетрадь.
Долго смотрел на чистую страницу.
Потом всё-таки написал:
**«День 43.
— Случай:
Клим Трофимов, резаная рана бедра, артериальное кровотечение.
Прибыл на место — поздно.
Потеря крови — критическая.
Смерть — наступила через 7–10 минут после моего прибытия.
— Итог:
Первая смерть. Не от болезни, а от времени.
Не успел.
Не виноват. Но и не смог спасти.
— Реакция окружающих — тревога. Шёпот.
Я — всё ещё человек.
И смертен не только я, но и мои возможности.
— Вывод:
Жгут — сработал, но поздно.
Нужно готовить помощников. Учить.
Каждая минута решает. Один я — не справлюсь».**
Я положил ручку, закрыл тетрадь.
В первый раз за всё это время — почувствовал, что по-настоящему старею. Не телом. Душой.
Но завтра всё равно придут. И я открою дверь.
Иногда смерть кого-то другого открывает тебе глаза шире, чем твоя собственная боль.
Вчера умер человек. Не от чумы, не от огня, не от злого умысла. От того, что я не успел.
Он умер не в избе, не на поле боя, а в своей деревне. У себя дома.
И всё потому, что между его раной и моей помощью прошло слишком много времени. Всего пятнадцать минут — и вечность.
Я сижу за столом, черчу на старом куске бересты то, что в нашем мире зовётся словом структура.
Мне нужна больница.
