Пусть не с плиткой и лампами, не с реанимацией. Но место. Пространство. Где будет лежанка, вода, тепло, инструменты. Куда принесут — и я смогу принять, не распахивая двери своей избы каждый раз как в чёртовом медпункте.
Мне нужны люди.
Руки. Глаза. Уши.
Ученики.
Ваня — молодец. Но он один. А деревня — не одна. Уже приходят с окрестностей. Сегодня — один. Завтра — пятеро. А послезавтра — эпидемия. И что я буду делать?
Надо учить. Всерьёз. Не просто как бинт накладывать. А как понять, где рана, где смерть, где спасение. Где нужен жгут, а где не трогать вовсе.
Я пойду к старосте. Поговорю. Попрошу выделить место. Помещение. Пусть сарай — переделаем. Пусть пустая изба — оборудуем. А ещё… я начну собирать людей. Женщин, парней, стариков, у кого ум ясный. Кого не пугает кровь.
Я назову это… не знаю как. Школой, может. Или просто «делом жизни».
Но одно я знаю точно: пока я один — я бессилен.
А если нас станет больше — мы сможем не только лечить. Мы сможем предотвратить.
Староста встретил меня у колодца. В руках — ведро, на лице — как обычно: ни улыбки, ни злости, только прищур наблюдателя. Он первым заговорил:
— После вчерашнего… ты, поди, не спал.
— Спал, — ответил я. — Час. Потом думал.
— Про смерть Клима?
— Про то, как сделать, чтоб таких смертей было меньше. Гораздо меньше.
Он поставил ведро и выпрямился.
— Говори.
Я коротко изложил всё:
— Нужна изба под больных. Не моя, отдельная.
— Нужны помощники. Несколько. Я начну их учить.
— Нужны запасы — чистые тряпки, вода, полки, инструменты.
— И чтобы никто не лез с разговорами про ведьмака, если кого не успею вытянуть.
Он выслушал молча. Потом вдруг произнёс:
— Будто бы просишь — а будто уже начал.
— Так и есть. Не прошу — говорю, что надо. Пока один — я бесполезен, Илья. А вы это вчера видели.
Он почесал бороду.
— Изба старая Пелагеи пустует. Та, что у опушки. Сухая, без крыс. Там бы и поставить койки.
— Подойдёт. Я сам приберу.
— А люди? Обучать — дело непростое.
— Ваня уже умеет накладывать повязки лучше многих. Значит, и другие смогут. Я сам отберу. Только не мешайте. И не пугайте. Пусть идут по доброй воле.
Он задумался. Снег поскрипывал под ногами.
— Ну что ж. — Он кивнул. — Делаешь дело. Я помогаю.
Но смотри, Дмитрий: раз начнёшь — назад дороги не будет.
— Я и не иду назад.
Он протянул мне руку. Мы пожали.
Изба Пелагеи стояла у самого края деревни, почти под лесом. Старуха умерла весной, и с тех пор дом пустовал — занавески свалились, в печи не топили, даже куры мимо проходили, как мимо мёртвого. Но стены — целы. Крыша не протекала. Пол не сгнил. А главное — окно выходило на юг, что значит: здесь всегда будет светло, даже в серый день.
Я вошёл. Пахло плесенью и пылью, но не смертью. Хороший знак.
Обошёл помещение. Одна большая комната, старая лавка у стены, печь с трещиной, пара глиняных кувшинов в углу. И пусто. Пугающе пусто.
— Ничего, — пробормотал я. — С этого и начинается порядок.
Я отворил окна, впустил морозный воздух.
Подмёл веником пол.
Присел у порога, достал тетрадь. Записал:
«Изба Пелагеи.
Назначение: лечебница.
Задачи на ближайшие дни:
— Проветрить, очистить.
— Притащить лавки, простыни, тряпки.
— Сделать полку под инструменты.
— Приготовить настойку календулы и зверобоя — минимум 2 банки.
— Сделать запас мыла.
— Принять первых учеников».
Я встал, вытер лоб. Воздух уже не казался мёртвым.
Пахло холодом, деревом… и началом.
Утром следующего дня я отправил Ваню по деревне. Сказал просто:
— Передай тем, кого считаешь толковыми: пусть приходят в старую избу Пелагеи. Сегодня — учу. Если не страшно.
К обеду пришли трое.
Первая — Акулина, жена мельника. Суровая, широкоплечая, с руками, будто сама мельницу на спине носит. Сказала:
— Коров резала, роды принимала. Не дура. Хочу понимать, что с людьми делать.
Второй — Ерофей, плотник. Мужик трезвый, вдовец. Взгляд спокойный, слова — редкие.
Третья — девчонка лет пятнадцати. Звали Пелагеей, как и старуху, чья это была изба. Глаза умные, руки — сухие и быстрые.
— Марфа сказала, чтоб я пошла. Я хочу научиться.
Я провёл их внутрь. Показал, где будет лежанка, где вода, где полки.
— Здесь теперь — место жизни. Здесь никто не должен умирать просто так. Если человек умирает — мы должны знать, что сделали всё.
Они слушали молча. Даже Акулина — и та не перебивала.
— Сегодня учимся одному: как остановить кровь.
Я достал чучело — скатанное полотенце, перевязанное верёвками. Сделал «рану» — надрезал кожу и вложил губку, пропитанную отваром с окрашивающей травой, чтобы казалась как кровь.
— Ваша задача — остановить кровотечение.
Они подходили по одному. Я показывал, как давить, куда накладывать тряпку, как делать жгут. Кто-то справлялся с первого раза. Кто-то — нет. Но никто не ушёл.
Через два часа они были уставшие, молчаливые, но другие. В глазах — не страх, а решимость.
— Завтра продолжим, — сказал я. — Если останетесь.
Акулина усмехнулась:
— Ещё как останемся.
Я вернулся домой, когда солнце уже катилось к горизонту. В избе пахло сушёной липой и пеплом от утреннего огня. Марфа сидела у печки, укрытая шерстяным платком, вязала из старой пряжи что-то невообразимое.
