Время шло медленно. Я считал удары сердца, слушал шаги в коридоре. Ни часиков, ни телефона. Только я и неизвестность.
Это не изба, где знаешь каждый звук. Здесь каждый шорох — загадка. Каждый голос — угроза или шанс.
Наконец — скрип двери.
Вошёл человек. Лет под сорок, плотный, в меховой накидке, с кольцом на руке. Лицо гладкое, но в глазах — утомлённая проницательность.
Сел напротив. Без приветствия.
Просто посмотрел. Долго.
— Ты и есть Дмитрий?
— Да.
— Ты лечишь людей?
— Стараюсь.
— Говорят, травы твои творят чудеса. Люди живут, где раньше умирали. Это правда?
— Люди живут. Но не от чудес. От заботы и времени.
Он кивнул, не моргая.
— Ты не похож на наших. Ни речью, ни взглядом. Это тоже правда?
— Правда.
— Ты кто такой?
Я посмотрел на него. Медленно, сдержанно, как перед сложной перевязкой.
— Я фельдшер. Или, как здесь говорят, лекарь. Не святой. Не колдун. Не чудо. Просто человек, который умеет лечить.
Он откинулся назад.
— Это и хорошо. И плохо.
— Почему плохо?
— Потому что таких людей хотят себе все. И те, кто властью живёт. И те, кто боится власти.
Ты умеешь лечить — значит, ты опасен. Ты нужен — значит, тебя захотят контролировать.
Я молчал.
Он встал.
— Завтра ты увидишь княжеского человека. Не самого князя — но того, кто говорит от его имени.
Подумай, как будешь отвечать.
Пока тебя не трогают. Но и не принимают. Ты — на весах.
И ушёл.
Я остался один.
Слуга принёс немного еды: кашу, кусок вяленого мяса, глиняный кувшин с тёплым взваром. Поблагодарил молча. Он кивнул и ушёл, будто и не был здесь.
Я ел медленно. Внутри уже не дрожало — просто холодно. Не от воздуха, от предчувствия.
Я на весах.
Не в метафоре — буквально. Кто-то где-то решает: оставить ли меня жить… или сделать частью чего-то, чего я ещё не понимаю.
Сложнее всего было не лечить.
Сложнее всего — не ошибиться в слове. Потому что тут каждый твой ответ — это перо на весах.
И если не тот наклонится — полетишь в яму. Или в цепи. Или просто исчезнешь.
Я пытался вспомнить — что знаю об этом времени? Кто у власти? Какие нравы? Что им важно?
Порядок. Подчинение. Польза.
Я должен быть полезным. Но не самодовольным. Спокойным. Но не покорным.
И главное — живым. Не мёртвым в теле, не мёртвым в голове.
Лёг на лавку. Долго смотрел в потолок.
Не уснул.
Только на миг прикрыл глаза — и в темноте послышался скрип шагов.
Не сон.
Завтра будет решаться моя судьба.
Утро выдалось серым, будто кто-то специально закрыл небо грязной тканью. Я не спал, только дремал, так что, когда в дверь постучали, был уже на ногах.
— Идёшь, — сказал слуга. — Без промедлений.
Мы прошли по коридору, потом ещё по одному — богаче. Тут уже не пахло дымом, как в деревне. Тут пахло властью. Стены обиты тканью, резные наличники, тишина — почти пугающая.
Меня провели в просторную горницу. У окна стоял мужчина. Высокий, плечистый, лет за пятьдесят. Плащ из сукна, украшенный тонкой вышивкой. Взгляд — как у бойца, который много видел, но привык молчать.
Он повернулся. И сразу стало понятно, что именно о нём вчера говорил слуга.
Левая рука — до локтя. Ни перчатки, ни повязки. Просто пустой рукав, аккуратно подогнутый.
Он окинул меня взглядом, чуть прищурился:
— Ты — тот самый лекарь?
— Я. Дмитрий.
— Ты не из наших мест. Это видно с порога. Но говорят, ты лечишь, как мало кто умеет.
Я промолчал. Он подошёл ближе.
— Я — Андрей Иванов. Слуга князя. В прошлом — воин. Руку мне срубили под Торжком. Уже… десять лет, а может, больше. И с тех пор, — он постучал по виску, — она всё ещё болит.
Я кивнул. Спокойно. Не удивился.
Фантомные боли. Старый враг.
В XXI веке их лечили долго, с трудом. Иногда — почти случайно. Но однажды я видел ролик в интернете. Казалось бы, трюк. Но он срабатывал.
— Расскажи, как болит, — попросил я.
— Как будто пальцы жмёт в кулак. Как будто ломит кости. Иногда ночью будто гвозди вбивают в кисть. Хотя кисти — нет.
Он говорил тихо, почти сдержанно. Но в глазах была усталость. И надежда. Осторожная, почти забытая.
Я осмотрел культю. Чистая. Рубец гладкий, старый.
— Ты можешь встать напротив зеркала?
— Зачем?
— Поверишь — не поверишь. Но это… как игра разума. Я объясню, только сперва — нужно большое зеркало. Есть такое?
Он задумался, потом кивнул одному из слуг. Тот ушёл и через минуту вернулся, волоча тяжёлое зеркало в деревянной раме.
— Поставьте его вот так, — я показал. — Чтобы он видел правую руку, а левая была за зеркалом. Чтобы в отражении создавалось ощущение, будто обе руки на месте.
Я поставил Андрея сбоку от зеркала, так, чтобы он видел свою правую руку, как будто это левая.
— Теперь сожми кулак. Медленно. И медленно разожми.
Он сделал. Вздрогнул.
— Чувствую… как будто левая тоже двигается.
— А боль?
Он замер.
Молча стоял с минуту, глядя в зеркало. Потом сел на лавку. Лицо у него было, будто он только что вышел из ледяной воды.
— Её… нет. Как будто отпустило. Первый раз… за десять лет.
Я молчал. Просто наблюдал.
— Что это за колдовство?
— Не колдовство. Это мозг. Он верит глазам больше, чем памяти. Он видит руку — и думает, что всё в порядке. И отключает боль.
Всё просто. Если знать, как.
