Он долго молчал. Потом встал, положил руку — ту, что осталась — мне на плечо.
— Ты мне помог. Я не забываю. Отдохни. Думаю, скоро тебя позовут снова.
Через полчаса я действительно получил неожиданную вольность — княжеский человек отпустил меня прогуляться по городу.
— Только далеко не уходи, — добавил он. — Будешь нужен — найдём.
Я вышел на улицу. Воздух в Новгороде был сырым, пах дымом, водой и… надеждой.
Я шёл по мостовой, между торговыми рядами, наблюдая за жизнью — настоящей, плотной, древней.
Кто-то спорил у лавки, кто-то молился у храма, кто-то ругался с возчиком за вязанку дров.
Я был здесь чужим. Но меня никто не гнал. Пока — просто наблюдали.
Через час я вернулся в ту самую пристройку, где мне отвели место. Печь уже топили, стоял кувшин с тёплой похлёбкой, хлеб.
Я поел молча, аккуратно. Собрался прилечь — просто обдумать произошедшее.
В голове крутилось многое: зеркала, фантомная боль, лицо этого Андрея, его слова.
«Ты мне помог — а это почти родство».
Странное родство, но… в этих краях — другого и не будет.
И тут — снова стук.
На пороге стоял человек в более дорогой одежде, чем раньше. Без лишних слов:
— Князь.
— Немедленно.
— Он желает видеть тебя.
Быстро умылся, поправил рубаху, проверил, чтобы не было пятен от еды. Инстинкт — профессиональный, почти забытый, но сработал.
Слуга провёл меня по длинному, холодному коридору. Стены с резьбой, факелы в кованных держателях, сводчатые проходы — всё говорило: здесь не просто дом, а крепость, власть, структура.
Мы остановились у массивных дверей. Один из стражников постучал, и изнутри тут же раздалось:
— Пусть войдёт.
Меня пропустили.
Зал оказался не таким большим, как я ожидал. Скорее уютным, но при этом — без показного богатства. Князь сидел у окна, в низком кресле, руки на коленях.
Лицо спокойное, но взгляд — цепкий. Настоящий управленец. Не тот, кто бросается словами. Тот, кто слушает, чтобы потом решать судьбы.
— Ты — Дмитрий, — сказал он. Не спрашивая. Утверждая.
Я поклонился.
— Слуги мои говорят, ты снял боль с человека, что десять лет страдал.
Сделал это без молитвы, без ладанки, без хирурга. Только зеркало.
Это так?
— Да, — кивнул я. — Так.
— Как?
Я выдохнул.
— Человеческий разум устроен сложно. Когда человек теряет руку — мозг продолжает верить, что она на месте. И боль остаётся.
Но если показать ему отражение здоровой руки — разум верит, что больной — исцелён. И отпускает.
Это… фокус для мозга. Но он работает.
Он некоторое время молчал, переваривая.
— Кто ты, Дмитрий?
Я подумал. Долго.
Сказать правду — нельзя. Соврать — опаснее.
— Я — лекарь. Не местный. Я много видел. Я учился не у травниц, а у людей, что режут и сшивают тела, чтобы спасти.
Я не святой. Но я умею лечить.
Я не ищу власти. Я хочу работать. И не бояться за жизнь.
Князь встал. Прошёлся вдоль зала, разглядывая свитки на полке. Потом вернулся ко мне.
— Ты редкий человек, Дмитрий.
Такие, как ты, меняют судьбы. И потому — опасны.
Но я не дурак, чтобы терять полезных людей.
Он сделал шаг ближе:
— Ты останешься здесь. Я хочу, чтобы ты лечил моих людей.
Но будешь под наблюдением.
Ты не в тюрьме — но и не вольный ветер.
Он протянул руку — одну руку. Не для пожатия. Для решения.
— Согласен?
Я смотрел на протянутую руку. Ни капли торга, ни угрозы. Просто — предложение судьбы.
Я кивнул.
— Согласен. Но…
Князь слегка приподнял бровь.
— Мне нужно продолжать работать в деревнях. Я нужен там, где умирают не от политики, а от занозы, гниющей неделями.
Мне важна свобода перемещений. Я не беглый, не шпион. Я врач.
Я не прошу вольную — прошу понимание.
Повисла пауза. Тяжёлая, как нож перед рассечением ткани.
Князь прищурился.
— Ты не просишь золота. Не звания.
Просишь… лечить. И идти, куда зовут.
Значит — правду говоришь.
Он подошёл к столу, налил из кувшина тёплый настой, подал мне чашу, сам сел напротив.
— Послушай. Сейчас время шаткое. Москвичи подбирают земли. Новгород — не тот, что был. Крестьяне бегут, купцы боятся перемен.
И пока бояре перетягивают канаты, умирают простые.
От лихорадки, от крови, от глупости.
Если ты действительно умеешь лечить — ты нужен. Даже если чужак.
Он сделал глоток и задумчиво покачал чашу.
— Мне нужны люди, которые понимают, что такое порядок в теле, не хуже, чем в дружине или в казне.
Если ты можешь научить других — делай это.
Если можешь лечить тех, кого уже списали, — лечи.
Но если обманешь — сам знаешь, какова будет цена.
Я молча кивнул. Это был не страх, а понимание. Тут всё честно.
— Тогда вот моё слово, — сказал князь. — Пока ты не предаёшь — ты под моей защитой. Хочешь ехать — поедешь. Хочешь остаться — останешься.
Но если скажу: нужен — ты придёшь.
Я поднялся.
Мы молча посмотрели друг на друга. Он чуть наклонил голову.
Я — в ответ. По-мужски. Без низости. Без вызова.
С этим разговором я вышел другим. Теперь я — не просто врач в лесу. Я — часть чего-то большего.
Я вышел из зала князя не торжествующим, не победителем. Я вышел — как хирург после операции, где всё удалось… но рука всё ещё дрожит.
Коридоры уже не казались холодными. Наоборот — тихими. Уважительно-тихими.
