Я сидел у повозки, вытирая руки о промасленную тряпку. Передо мной — раненые. Позади — братская могила.
Гриша рядом, молчит. Глаза пустые.
Он больше не мальчик. Теперь он — фельдшер войны.
Я достал тетрадь:
День 72.
Первый бой.
11 ранений. 3 смерти.
Перевязки, ампутация, сотрясение, артериальное кровотечение.
Лекарств почти нет. Наступает предел.
Сила духа — важнее теперь, чем инструмент.
Мой предел — близко. Но ещё держусь.
Они похоронили погибших у берега. Тихо, без лишних слов.
Без попа, без колокола. Только земля и руки.
Гриша остался при раненых. Я пошёл к костру — тот, что развели подальше, для командиров. Не звал, не просил. Просто сел рядом, когда Андрей отложил шлем.
Он наливал из котелка похлёбку, ел медленно. Потом протянул мне.
— Держи.
— Это не приказ.
Я кивнул, взял. Глотнул. Горячее. Солоноватое.
Он молчал. Потом выдохнул:
— Я на войне с пятнадцати. Видел — как рубят, как горят, как душат.
Но никогда не видел, чтоб после боя кто-то держался за жизнь так, как ты за них.
Я покосился на костёр.
— Потому что они мне — не мясо. И не бревно.
Каждый — человек. Даже если орёт, воняет и теряет кишки. Всё равно — человек.
Андрей вздохнул.
— Ты не воин.
— Я и не притворяюсь.
Он долго смотрел в огонь.
— Понимаешь… в бою ты нужнее нас, чем меч.
— Когда на одного вроде тебя приходится двадцать таких, как я…
— Ты — уже не просто лекарь. Ты — сдерживаешь смерть.
Я молча слушал.
— Но всё же ты один, — добавил он. — Один на всю колонну.
— Ты не вечный. И не железный.
— Я знаю.
— Нужно ещё. Таких, как ты. Или тех, кто сможет понять и повторить.
— Научишь?
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Если останусь жив — научу.
Мы замолчали.
Ветер шевелил угли. Луна отражалась в пустом котелке.
Где-то вдалеке кашлял раненый. Гриша хлопотал у телеги.
И только теперь я понял, что начал строить не просто полевую медицину — начал строить будущее. Пусть даже — на костях.
Утро пришло не с рассветом, а с запахом гноя и стоном.
Я проснулся от того, что один из раненых начал метаться. Лицо — пепельное, повязка пропитана.
Инфекция. Жар. Он бредил, звал мать.
— Гриша, воду. И спирт — если остался хоть немного.
Мы работали молча. Очищали рану, меняли повязку, поили. Он выжил — пока.
Другим стало лучше. Олекса даже встал, опираясь на посох. Пошёл под дерево, шатаясь, как новорождённый телёнок, и вернулся с широкой улыбкой.
— Мужиком снова стал, — пошутил.
Я улыбнулся, но глазом не повёл. Устал. Настолько, что смеяться было лень.
К полудню обоз снова двинулся. Воины молчали. Никто не шумел, не распевал, не спорил.
Даже здоровые глядели как-то осторожно. Как будто шаги — это уже не просто путь, а тонкая граница между теми, кто ещё жив, и теми, кто уже на волоске.
Меня дважды окликали.
— У одного — рана загноилась.
— У другого — зуб болит, морда распухла.
Каждый час — как новый вызов.
Я шёл рядом с повозкой, держась за край, чтобы не упасть. Сумка тянула плечо. Глаза слезились.
И всё же я шёл. Потому что некому больше.
Вечером снова стоянка. Снова кипячение. Снова раненные, простуженные, покалеченные.
Но в воздухе витало новое.
Какое-то… признание.
Меня не благодарили. Но уже не звали "этот с лекарствами".
Теперь шептали:
— Вон он. Тот, что спасает.
— Тот, что не бросил.
— Живой, хотя с ним — смерть рядом, каждый день.
Ночь накрыла лагерь быстро, как крышка гроба.
Всё стихло. Даже костры потрескивали тише, чем обычно.
Гриша уснул сидя, облокотившись на колесо повозки. Устал. Мы оба — как выжатая тряпка, только я ещё держался за ручку пера.
Я разложил тетрадь на колене. Рядом — обугленный уголёк, остатки свечи, кусок перевязочного полотна. Написал:
День 73.
После первого боя.
Усталость — не в теле, а в голове.
Четыре живы, хотя могли умереть. Один почти не встаёт. Гноится.
Уголь, настойки, кипячение. Всё — на пределе.
Смерть рядом, но не смеется — она работает молча.
А я рядом. Тихо. Через руки. Через взгляд. Через бинт.
Если вернусь — надо учить других. Если не вернусь — пусть тетрадь говорит за меня.
Я закрыл тетрадь, аккуратно спрятал обратно. Пальцы дрожали.
Засыпая, я поймал себя на мысли:
"Я уже не XXI век. Я — то, что из него осталось."
Мы вышли к окраине села Подберезье под вечер. Местность — холмы, междуречье, лес по бокам. Удобная позиция. И вот почему мы сюда пришли: враги тоже знали об этом месте.
Нас встретил гонец.
— Псковичи засели за рекой, в деревне Березки. Два дня назад начали стягиваться. По последним разведданным — порядка 130 человек, из них не менее половины — хорошо вооружённые.
Андрей посмотрел на карту.
— А у нас?
— Всего с нами — 87.
Из них:
59 бойцов в строю,
10 — легкораненые,
6 — в тяжёлом, остались в обозе,
12 — обслуживающий состав и я с Гришей.
Получалось — почти два к трём. Не в нашу пользу.
— Зато у нас есть лошади, опыт, и… — Андрей посмотрел на меня.
— Лекарь.
Я промолчал. Сомнительное преимущество. Но приятно.
Противник — отряд псковских союзников, перемешанных с вольными наёмниками. Большинство — пешие, но около 30 — конники, опытные. Несколько лучников, несколько с арбалетами. Ведут себя уверенно, будто знают — их тут не возьмёшь наскоком.
