— Они ждут подкрепления, — сказал гонец. — Через день-два.
— Если мы ударим первыми — есть шанс взять верх.
— Если нет — сожмут нас в клещи.
Андрей молча слушал. Потом повернулся к нам:
— Завтра до рассвета выдвигаемся. Обходим лесом, выходим с тыла.
— Главное — ударить быстро. Разорвать строй.
— Дмитрий, ты у обоза. Не к линии. Но близко.
— Понял?
Я кивнул.
— Мне бы… побольше воды. Бинтов. И отвара.
— Всё, что найдём — твоё.
Вечером я собрал всех раненых, кого мог. Перевязал. Проверил.
Подготовил самодельные шины, жгуты. Гриша смастерил ещё пару носилок из жердей и плащей.
Запас спирта — на исходе. Настойки — две банки.
Бинты — из рубах и холстин. Уголь — сушим заново. Мыла нет. Кипячение — каждый вечер.
Условия — предельные. Но привычные.
Перед сном я записал:
День 75.
Решающий бой. Нас — 87. Их — до 130.
Мы — уставшие. Они — уверенные.
У нас — вера, земля, и немного мозгов.
Если выживу — запишу, сколько бинтов ушло на чужую глупость.
Если нет — пусть кто-нибудь выроет тетрадь. Может, поймёт.
Вечер был тёмным, но не тихим. Ветер гнал дым костров сквозь кусты и кроны, где-то глухо фыркали лошади. Андрей стоял над развернутой картой — если это можно было так назвать: кусок промасленного холста с наспех выведенными ориентирами. Я подошёл, не прося разрешения, просто встал рядом.
Он бросил взгляд, но ничего не сказал.
Я молчал секунд двадцать, разглядывая очертания холмов, рощицу справа, поток, уходящий за поворот.
— Ты чего? — всё-таки спросил он.
Я хмыкнул.
— Вспомнил одно. Когда-то дома смотрел одного мужика на известном видеохостинге.
— Клим Жуков. Такой с гусарскими усами, разборчивый. Про войны рассказывал, реальные и киношные. Не чушь, а толково.
— Про вот такие ситуации… как у нас.
Андрей сдвинул брови:
— Ну?
— Смотри. Если они ждут нас с переда, а мы идём с тыла — они в деревне.
— А вон та роща, видишь? — ткнул я пальцем в сторону отметки на "карте". — Если пустить небольшую группу через овраг и кустарник, они могут зайти справа.
— Пусть разведку и тревогу на себя возьмут. Пару выстрелов, шум — и отступают.
— Те, что в деревне, выбегут, начнут тянуть фланг. А мы в это время — ударим в бок основной силой.
— Засада?
— Мелкая. Не на уничтожение — на дёргание.
— Их вытянетем на открытое место. Мы — ударим. Им будет некуда бежать.
— Ну и… если получится, напугать. Шум, дым, выкрики. Пусть думают, нас больше.
Андрей смотрел на карту долго. Потом снова на меня.
— Ты не просто резал животы и штопал. Ты головой варишь.
— Бывало мозг включался.
Он молча кивнул.
— Хорошо. Я передам. Выделим пятерых на отвлекающую. Дадим гром, крики, выстрел. А удар — ты прав — должен быть с фланга.
— И ещё… будет жара — не стой у повозки.
— Стой ближе к нам.
Я поднял глаза:
— Но ведь…
— Я сказал. Если нас порубят — бинты не помогут. А если прорвём — ты пригодишься в первые минуты. Где жарче всего.
Я кивнул. Понял. Андрей — не только командир. Он человек, который понял суть: медицина в бою — не сзади, а рядом.
Рассвет начался не с солнца — с напряжённой тишины. Всё дышало ожиданием. Даже птицы молчали. Ветви не скрипели. Лошади — не ржали. Только редкий, сбивчивый вдох да звон металла, когда кто-то поправлял ремень или хватался за рукоять меча.
Андрей распределил отряды. Пятеро — отвлекающий манёвр. Основная часть — в лесной тени, готовится к обходу с востока. Я — с передвижным обозом, но уже не в самом тылу.
— Ближние раненые — на месте, — напомнил мне Андрей. — Если начнётся, ты там, где будет горячо.
Я кивнул. Пульс бил в висках, будто я сам лез в засаду. Может, так и было.
Через несколько минут где-то в стороне послышался первый крик. Потом хлопок.
Следом — гул и гвалт. Воины в деревне среагировали — высыпали к опушке, увлекаясь ложной атакой. Мы ждали ещё немного… и пошли.
Мы шли быстро. Почти бегом. Шум боя уже гремел, как кузня. Деревня — внизу. Они отвлеклись. Вот она, наша возможность.
Андрей дал знак.
— Вперёд!
Всё смешалось: топот, хрип, крики, звон мечей, визг. Бойня.
Сначала мы вломились в бок, как буря. Первый строй врага — рассыпался. Они не ждали удара с этой стороны. Началась настоящая мясорубка.
Я держался позади Андрея. Вокруг — бойцы, чужие, свои, грязь, кровь. Вдруг справа мелькнула фигура — короткий топор, крик.
Инстинкт сработал раньше разума — я схватил деревяшку с носилок, ударил по руке. Топор вылетел. Второй рукой — в грудь. Мужик повалился.
— Ты что творишь?! — заорал кто-то.
— Спасаю себя! — рявкнул я и снова пригнулся.
Меня уже втянуло. Один противник прорвался ближе, я ударил ножом, который всегда держал на поясе. Не в сердце — в бедро. Он упал. Я — на него. Грязь, глина, кровь.
Сзади рычал Гриша — неотъемлемый, как тень. Он кого-то отбросил палкой с железной втулкой. Я понял, что мы уже не в безопасности, далеко не в тылу. Мы — внутри боя.
Меч мелькнул у лица, поцарапал щёку.
Я, чертыхнувшись, врезал левой — рефлекторно. Слышал треск. Кость? Не думал даже что так могу.
Думал: не умереть. И потом — лечить.
Когда пыль осела, деревня уже была наша. Враг дрогнул.
Остатки отступили к реке. Некоторые — сдались. Некоторые — оставили оружие и бежали.
