Вечером сидел у печки. Печь трещала, как старая лошадь, бросая в лицо тепло. Марфа поставила мне миску с похлёбкой — капуста, крупа, кусочек сала.
— Спасибо, — сказал я.
— За что?
— За еду. За печь. За то, что не выгнала.
Она пожала плечами.
— Люди боятся чужаков. Но если ты не вредишь — то польза с тебя может выйти. Посмотрим.
Я кивнул. Вечер затихал. За окнами стонал ветер. Где-то далеко — лай собак. Здесь был свой мир, со своими законами. И мне придётся в нём жить.
Я потянулся, устроился на лавке. Глаза закрывались. Но сон не шёл.
Как же я сюда попал?
Перед глазами — снова дорога, УАЗик-буханка, вызов. Женщина без сознания. Капельница. Миг — и тишина. Вспышка. Ничего больше.
Я просто исчез. И появился здесь.
Это… необъяснимо. Никаких улик, логики. Ни сна, ни фантазии. Просто факт.
Я здесь. В прошлом. Видимо, на Руси. В 1471 году (узнал у батюшки).
Нет выхода. Нет понимания. Только я, моя сумка и мои знания.
Значит, буду лечить. Жить. И, может быть… выживать.
Проснулся от характерного треска поленьев в печи и запаха варёной репы с чесноком. В избе было уже тепло, а сквозь щель в ставне тянуло светом. Похоже, Марфа уже поднялась.
Я потянулся, садясь на лавке. Одеяло сползло, и сразу стало зябко. Сел, натягивая куртку, под которой спал. Всё ещё не привык — без отопления, без электричества, без окон со стеклом… Только я, мир пятнадцатого века, и глиняный пол.
— Очнулся, лекарь? Возьми одёжку, батюшка помог. Твоя совсем плоха — раздался голос от печи.
Марфа стояла у очага, повязанная полотенцем, в тёмной длинной рубахе, с приподнятыми рукавами. На лице — ни тени усталости, хотя, судя по углям, встала она давно.
— Очнулся, — ответил я. — И уже чую, как пахнет репой. Не поверишь, в моём краю я её не ел лет десять.
— А тут придётся, — усмехнулась она. — Сегодня с утра к тебе заглядывал Григорий. Звал помочь в кузнице. Говорит, коль ты чужой — пусть руками поработаешь, глядишь, зауважают.
— Григорий — кузнец?
— Ага. Отец того самого мальца, что ты спас.
— Хорошо. Делать-то мне особо нечего. Заодно посмотрю, как тут устроено.
Я оделся в «новьё», покрутился, вроде не плохо сидит одежда на мне. Позавтракали в тишине. Репа с кусочком солонины, квас — кислый, резкий, но после пары глотков пошёл отлично. От еды веяло простотой, как и от всего здесь. Но я ел с благодарностью — всё-таки не каждый день тебя принимают без лишних вопросов.
Кузница стояла чуть на отшибе, за изгородью. Когда я подошёл, дверь была открыта. Изнутри валил чёрный дым, слышался глухой гул, звон металла и шипение — раскалённое железо погружали в воду.
Григорий стоял у наковальни, размахивая молотом. Его лицо блестело от пота, рубаха была расстёгнута, грудь подрагивала в такт каждому удару. Он был в своей стихии — весь в чёрном нагаре, с закатанными рукавами и мощными руками.
— Здорово, лекарь, — не поворачиваясь, буркнул он. — Заходи, не стесняйся.
Я прошёл внутрь. Жара ударила по лицу, глаза заслезились. Воздух был густой от угара и пепла. Где-то в углу пыхтели меха, из очага вырывался огонь.
— Помощь нужна? — спросил я, стараясь не кашлять.
— Да вот, подержишь щипцами, пока я ковать буду. Руку крепче держи, не баба ж ты.
— Не баба, — усмехнулся я и взялся за длинные железные щипцы. Металл в них пылал бело-красным светом. От жара пот стекал по спине.
Работа была тяжёлая, грубая, но в каком-то смысле… настоящая. Я следил, как Григорий поднимает молот и точно попадает в нужное место. Каждое его движение было выверено. Он не суетился, не говорил лишнего. Только дело.
Вдруг раздался резкий треск — с металла отлетела искра, обожгла мне ухо. Я дёрнулся.
— Ай! Чёрт… — пробормотал, хватаясь за ухо.
— Не дёргайся, — рыкнул Григорий. — Потерпишь. Это кузница, не девичья баня.
Я стиснул зубы и вернулся к щипцам. Ухо жгло, как раскалённое железо, но виду не подал.
— Ну ты крепкий, — после паузы сказал он. — Другой бы бросил и побежал. А ты — стоишь.
— Ухо — не нога. Переживу, — сквозь зубы ответил я.
Он усмехнулся. Потом ещё минут десять работали молча. Потом, как бы между делом, Григорий вытер лоб, отложил молот и спросил:
— Слушай, а ты где жить-то собираешься?
Я пожал плечами.
— Пока у Марфы. Но надолго в гостях не останешься. Хотел бы свою избу. Пусть простую, но чтобы не мешать и не быть нахлебником.
Он кивнул.
— Правильно говоришь. Есть у нас одна пустая, у опушки. Старик помер весной, с тех пор стоит. Хата крепкая, только печь подлатать бы да солому на кровлю кинуть. Я с деревенскими поговорю, подскажу, что ты — человек нужный. Думаю, не откажут.
— Спасибо, Григорий.
— Не говори спасибо. Ты моего сына вытащил из лап костлявой. Я тебе по гроб жизни обязан.
Ухо к вечеру болело — отёкло и покраснело. В избе я наложил мазь из сумки — благо, ещё был левомеколь. К счастью, ожог поверхностный.
Марфа, глядя на меня, только головой покачала:
— До кузницы ещё дорасти в мастерстве надо. А ты с первого дня лезешь.
— Работа отвлекает, — сказал я. — И я не могу сидеть без дела. Не умею.
Она кивнула. Потом молча подала мне миску — похлёбка с фасолью и луком.
