Я сел у печки, греясь. В голове крутились слова Григория, ощущения от труда, боль в ухе, но ещё и странное чувство — будто я вплетаюсь в ткань этой деревни. Не гость, не чужак. А уже её часть.
Пусть и пока маленькая.
Поздно вечером — стук в дверь. На пороге стоял мужик с порезом на ладони. Глубоким, рваным.
— Сказали, ты люд лечишь, — пробормотал он. — Так глянь, что с рукой. Больно, блин…
Я осмотрел. Порез неглубокий, но грязный. Взял воду, промыл. Обработал спиртом — мужик взвыл.
— Что ты делаешь, душегуб!
— Дезинфекция. Чтобы гниль не пошла. Потерпи.
Зашивать не надо было. Наложил повязку, дал советы.
— Руку держи в чистоте. Повязку меняй. Через два дня — зайди, гляну.
Он кивнул. А потом добавил:
— Спасибо, лекарь. Будь ты хоть с края света — видно, что дело знаешь.
Когда он ушёл, я долго смотрел в потолок.
Я действительно становлюсь частью их мира. Через боль, кровь, труд… через простые вещи.
И это, чёрт побери, придаёт силы.
Проснулся рано — ещё до первых криков петухов. За окном стояла тишина, как будто сам воздух не хотел просыпаться. В печи потрескивали угли, и в углу шуршала мышь. Тело ломило после вчерашней работы у Григория, особенно плечи.
Я медленно сел на лавке, откинул одеяло и натянул сапоги. В доме было холодно, изо рта валил пар. В щель меж досками в оконной раме пробивался рассвет — тусклый, как и сама жизнь в этой эпохе.
Марфа уже возилась у печи. От неё пахло хлебом и чем-то копчёным.
— Поднимайся, лекарь, — сказала она, не оборачиваясь. — Кузнец твой с утра опять приходил. Говорит, чтоб ты зашёл к нему, как проснёшься.
— Понял, — пробормотал я, протирая глаза. — Чует мою благодарность и хочет её растянуть на неделю вперёд.
— А ты думал? — хмыкнула она. — Здесь просто так никто ничего не делает. Даже доброту вернут потом трудом.
Позавтракал. Сегодня — каша из пшена с маслом. Каша — клейкая, горячая, и пусть приелась за эти дни, но в такой холод шла на ура. Запивал кислым молоком. Ели молча, как будто между нами уже установилось молчаливое уважение.
— Марфа, — сказал я, когда ставил миску обратно, — ты не обидишься, если я переберусь в отдельную избу? Не навсегда. Просто я… чувствую себя обязанным. Не хочу мешать.
Она посмотрела на меня и кивнула:
— Ты не мешаешь. Но понимаю. Мужику нужен свой кров. Староста сказал, тебе дадут избу старого Онуфрия. Он умер весной. Хата стоит пустая, только печь надо бы подчинить, да пол подлатать.
— Спасибо тебе, — сказал я тихо. — За всё.
— Поблагодаришь — когда сделаешь там порядок. Не жить же тебе в склепе.
Избу я нашёл у самой опушки, где деревня переходила в лес. Дом выглядел уныло: солома на крыше местами провалилась, дверь висела на одной петле, ставни скособочились. Но сама конструкция стояла крепко — сруб был добротный, без перекосов.
Внутри пахло затхлостью и прошлым. Сухие травы, старый хмель, немного сырости и много пыли. У печи валялось что-то похожее на кочергу, рядом — глиняная миска с засохшими корками.
Ощущение было такое, будто сюда никто не заходил с ранней весны. Тишина. Только паутина колыхалась на ветру.
Я вдохнул, снял куртку и засучил рукава.
Ничего. Сейчас приберём.
Первым делом — вынес мусор. Сломанные лапти, треснувшие черепки, гниющая солома с пола. Потом открыл ставни — солнце ворвалось в избу, и стало чуть живее. Я взял нож и начал соскребать нагар со стола, отчистил лавки, протёр посуду — то, что ещё можно было спасти.
Из сумки достал спиртовой раствор и губку — благо, немного ещё оставалось. Протёр полки, очаг, стол. Спирт едко пах, и я услышал, как под окнами кто-то шепчет:
— Говорят, он воду огненную льёт на дерево. Оттого всё блестит…
— Это от грязи, — ответил другой голос. — Он жгучим зельем изгоняет заразу.
Я усмехнулся. Похоже, местные уже вовсю обсуждают мои методы.
После обеда пришёл Григорий. С порога присвистнул:
— Ну ты шустрый. Я думал, ты тут месяц разгребаться будешь.
— Есть стимул, — ответил я. — Свой угол, пусть и полусгнивший, — лучше любой чужого.
Он принёс пару досок, мешок соломы и пару глиняных мисок.
— Вот тебе начальное приданое, — сказал он. — С печью сам разберёшься, она живая, просто труба осела. А солома — чтоб не мёрзнуть.
— Благодарю. Только у меня к тебе встречный вопрос.
— Какой?
— Где бы достать иглу побольше и нитку крепкую? Надо одежду подлатать. Куртка вон, на шве разошлась, да и рубаха местами пошла.
Григорий почесал бороду:
— Спроси у Пелагеи, она вдова нашего старого портного. Шить не шьёт, но нитки у неё остались.
Вечером, уже при свете свечи, я сидел у печи и латал куртку. Сшивал старые швы капроновой нитью из аптечки, благо игла была медицинская. Каждая петля давалась с усилием — ткань грубая, да и пальцы стёрты после кузницы. Но всё же — работа шла.
За окном кто-то прокричал — кажется, звали корову. Деревня жила своей жизнью. Люди двигались, топали, тащили, спорили. И среди этого шума я чувствовал себя — странно — на своём месте.
Под утро, когда я уже лёг, в дверь постучали. Осторожно, как будто не хотели пугать.
— Кто там?
— Это я, Егор. Порезал голень. Глубоко. Ты, говорили, лечишь…
Я поднялся, взял сумку. Открыл.
