Ответная улыбка на морщинистом лице не добавила привлекательности старой карге. Оно и понятно, не девочка, кожа цвета старого пергамента не умиляла.
— Заходи в дом, гостенек. Печь с утра протопила, погреешься, защитник ты наш дорогой!
— Гм! Спасибо за приглашение. Воспользуюсь.
Внутри «избушка» была аж из цельной одной комнаты. Здесь и печь, и стол у окна, кровать с прикроватным ковриком на стене, с классическим оленем на фоне леса, буфет и… пучки связанных трав, развешанных на веревках под потолком. Действительно, в хате тепло от натопленной печи.
Ну, что ж, раз зазвали… шинель снял, шапку повесил на один из гвоздей вбитых прямо в стену рядом с дверным косяком.
— Присядь, борщом накормлю.
— Щами?
— Ха-ха! Нет, настоящим борщом, какой любишь.
Интересно девки пляшут. Ведьма, что ли?
Словно подслушав не озвученный вслух вопрос, проговорила:
— А тож, самая настоящая ведьма и есть. Во всяком случае, местные так за глаза величают. Испужался? Хе-хе! Что-то не похоже.
— А ты, значит, не местная?
— Пришлая. Как девкой здесь осела, так доси и хоронюсь. Да, ты ешь-ешь! Не боись, не изведу…
По столу подвинула миску ближе к Михаилу.
— Да, и чего изводить-то? Рубаха твоя и так вся дырявая.
Каретников невольно глянул на ткань своей гимнастерки. Смех, больше похожий на карканье вороны, заставил взять себя в руки и не поддаться искушению надерзить. Отсмеявшись, старая тоже успокоилась.
— Вижу, могешь в узде себя держать. Хто ж т-тя, милай, так… что себя поберечь не можешь?
Михаил не ответил, сидел и с аппетитом наворачивал действительно вкусный борщ. Это что? Бабанька на его ауру намек сделала? Действительно ведьма! Чего темнить, можно слегка рассказать, что случайно из другого времени сюда попал, а при этом, наверное, и дыру в ауре заработал. Может, чего умного присоветует?
Выслушала. Снова смеялась, но обидно почему-то не было. Спросила совсем о другом:
— Так кто тебя премудрости учил?
— Никто. Сам, по записям деда.
— Чего ж дед образованием внука не озаботился?
— Так получилось. Егоровна, — задал давно интересующий вопрос, — а ты сама-то, черная или белая будешь?
— Ха-ха! Черная — белая. Как у тебя все просто получается. Такие, как я — серые. Люди ведь все тоже разные, а порокам подвержены без исключений. Вот хоть тебя взять…
Внезапно старуха придвинулась ближе, грудью налегла на столешницу напротив него. Лицо сделалось серьезным и даже каким-то злым.
— А, ну! В глаза мне смотри!
Каретников уставился в выцветшие от времени зрачки бабкиных глаз. О-о, старая! Сколько же лет тебе?
— Много! — словно со стороны, эхом донеслось до ушей. Умелица хренова, чуть не пропустил момент попытки влезть в мозги. Но кое-что она все же успела разглядеть. Видел, что не расслабляется, пытается контролировать ситуацию, перехватить непонятно зачем управление ею.
— О, т-ты! Молодец! Юн да пригож! Ликом леп! Башковит! Т-только не за мной ли ты часом пожаловал? Кем ты будешь?
Заметил в руке бабки сучковатый дрын, совсем коротенький, но сумел понять и то, что именно от этой неказистой деревяшки исходит угроза ему. Спокойно спиной подался к стенке, опираясь на нее. В случае атаки, может, и успеет отклониться в сторону. А в ладонях уже деревянная ложка присутствует. Бабкино лицо вот оно, рядом. Сириец в свое время со старанием лепил из него машину для убийства…
— Не успеешь.
Старая сука! Наблатыкалась мысли читать.
— Так кто же ты, голубь сизокрылый?
— Я тот, кто есть на самом деле.
— Ага! Только за личиной молодого красавчика-неумехи прячется смертный возрастом, может быть, побольше моего. Х-ха! Кого провести надумал? Сибилу-полонянку?
В Каретникове, несмотря на патовую ситуацию, любопытство проснулось. Спросил:
— Почему полонянку?
Чуть ли не метая громы голосом, брызжа в лицо каплями слюны, ответила:
— Да потому, что такой вот красавчик, оказавшийся на поверку стариком-колдуном, умыкнул понравившуюся деву из-под родительского крова… Но я отомстила, только времени у него в плену, почитай, полвека провела. Теперь вот ты!
— Остепенись, старая. Я тот, кем являюсь. Ладно. Смотри мне в глаза, на короткое время защиту сниму.
Чего она там высмотрела, одной ей известно. Только усталая, измученная, с перекошенным от боли лицом, дедов наговор, скорее всего, по рогам как обычно все же приложился, отвлеклась на стук в дверь. Каретников посоветовал:
— Егоровна, ты бы деревяшку свою убрала и дверь открыла. Стучат.
В дверях в потоках холодного пара нарисовался Петрович.
— Тут лейтенант мой случаем не забредал?..
— Дверь прикрой, ирод! Стой, где стоишь, и тишину слухай!
Боец на месте столбом застыл. Глаза, как две плошки, пустые, уставились в одну точку в районе потолка.
— За что ты над ним так шутишь?
— Не люблю. Такие в свое время над своей же землей поизгалялись, одних церквей сотни порушили. Это на святой Руси-то? Теперь старость свою напоказ выставляют. Пусть постоит малость, недолго ему стоять осталось.
— Дело твое, ты в этих стенах хозяйка. Только и мне уходить пора.
