Г. В. БЕБУТОВУ
Дорогой Гарегин Владимирович!
Долгое пребывание в больнице виною того, что я Вас до сих пор не поблагодарил за книгу. Я не мог ей порадоваться. Я не люблю воспоминаний и прошлого, в особенности своего, будущее неизмеримо больше, я не могу не жить им, мне незачем оглядываться назад...
Простите меня, пожалуйста, и уже не в первый раз, что я так скупо и бледно выражаю свою признательность. Это не оттого, что я стал неблагодарен и освинел. Но все больше и больше мою судьбу относит в сторону мало кому пока известную и доступную: только наполовину даже и мне. Я не знаю, сгладится ли этот paзрыв и откроются ли все тайны при моей жизни.
В этих письмах, написанных по разным поводам и адресованных разным (и каким разным!) людям, поражает абсолютное единство стиля – лексики, фразеологии, интонации. С «гением всех времён и народов» он говорит на том же языке, на каком обращается к любимой женщине, к коллеге, приятелю и соседу по даче, к составителю и редактору своей книги. И во всех этих письмах он – тот же, что в самых интимных своих лирических стихах (слово «таинственности» в письме к Сталину, в обращении к этому адресату как будто бы совсем неуместное, корреспондирует с началом одного из самых пронзительных его лирических стихотворений: «Здесь прошелся загадки таинственный ноготь...»)
А теперь, после этого затянувшегося, но очень нужного мне предисловия заглянем в письма Солженицына.
П. ЛИТВИНОВУ
Многоуважаемый Павел Михайлович!
В Вашем письме ко мне смешаны очень разнородные и разномасштабные вопросы. Я отвечу на них раздельно.
К сожалению, Ваши комментарии к моим печатным заявлениям не опираются на цитаты и не обнаруживают стремления точно понять смысл написанного.
1. Авторы «Вех» развенчивали культ героизма – именно, революционную экзальтацию и взвинченность, жертву для жертвы, жизнь – только для революции. Но они же и противопоставили тому – не самоотдачу человеческим слабостям, не приятный спокойный быт, не «рыба ищет где глубже, а человек где лучше», а: христианское подвижничество, самоограничение, а то и самоотречение как форму нравственного существования.
2. Я не предлагал и никогда не осмелился бы предложить никакой «системы нормативной этики». Но вместе со всеми изживая эпоху сплошной критики и всеобширного отрицания («мы – против!», «только – не так!»), я тоже пытался искать хоть какой-то конструктивный путь.
