Когда один мой приятель, узнавший, что и о том и о другом из этих тогдашних наших кумиров у меня уже есть и кое-какие личные впечатления, попросил меня поделиться ими, я – полушутя, но и с достаточной долей серьезности, – сказал, что мне гораздо легче было бы поверить, что «Один день Ивана Денисовича» написал Сахаров, а водородную бомбу изобрел Солженицын.
Случилось так, что как раз в то время, познакомившись, а вскоре и подружившись с несколькими учеными-физиками, я соприкоснулся с другой средой обитания, очень мало похожей на привычную мне литературную.
Литератор – прозаик, поэт, – по самой природе своей профессии – свободный художник. Он не ходит на службу, ему не надо торопиться к определённому часу на работу («снимать табель»), он может, если вдруг сегодня его почему-то не тянет к письменному столу, устроить себе выходной день, а то и каникулы, некоторое время лениться, а потом вдруг войти в полосу трудового запоя. Это накладывает отпечаток на весь его образ жизни – по правде сказать, довольно-таки безалаберный.
Но мои друзья-физики отличались от моих друзей-литераторов не только тем, что трудовая их деятельность была более дисциплинированной, упорядоченной. Они не только трудились, но и отдыхали совсем не так, как мы. Ходили в какие-то походы, то – в альпинистские, то – на байдарках.
Александр Исаевич и по складу характера, и по образу жизни был ближе к этой учёной братии. Он даже и в походы ходил, как они, – правда, не в альпинистские, и не в байдарочные, а в велосипедные.
Ну, а что касается трудовой дисциплины и умения распоряжаться своим временем, тут ему вообще не было равных.
Я уже рассказывал, как он объяснил мне, что приучил себя быть в активном, рабочем состоянии все шестнадцать дневных часов, остающиеся ему от ночного сна.
Позже я узнал про ещё одну особенность его отношения к неумолимому
Есть такой анекдот.
У встречного прохожего на улице спрашивают, который час. Вскинув руку с часами к глазам, он долго смотрит на циферблат, раздумывает. Наконец отвечает: «Ще неизвестно».
Это значит, что большая (минутная) стрелка ещё не подошла к двенадцати или шести.
Анекдот этот очень точно отражает наше отношение к часам и минутам. На вопрос о времени мы привыкли отвечать приблизительно: «Полшестого», или: «Четверть пятого». Или: «Без четверти восемь».
Александр Исаевич свое время рассчитывал в минутах.
Поражала в нем пунктуальность и точность. Вероника рассказывала мне, что когда он приезжал из Рязани и мотался по своим делам в городе, не успевая к ним заскочить, то звонил и назначал встречу на вокзале. Назначал так: в десять тридцать шесть подойдите ко мне. Я буду на перроне у своего поезда. Вы знаете, где мой рязанский поезд, но мы увидимся до десяти пятидесяти четырёх.
Вот до такой степени был пунктуален. Когда они приходили, а Солженицын ещё с кем-то говорил, в 10.36 он извинялся перед этим человеком, общался с Вероникой и Юрой, а в 10.54 к нему подходил кто-то другой. И он прекращал свидание с ними. Хотя очень хорошо, повторю, к ним относился, я сам это видел.
Узнав (в то же время, что Игорь, и от тех же Вероники и Юры) об этих его чудачествах, я тогда подумал, что такое расчётливое отношение к времени не в русском, а скорее в немецком духе.
Тут сразу надо сказать, что ни с какими немцами я тогда знаком не был, и представление об этом немецком менталитете было мне внушено не собственными моими жизненными впечатлениями, а – литературой:
