Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо памятника Воровскому, Иннокентий поднял глаза и вздрогнул. Новый смысл представился ему в новом здании Большой Лубянки, выходящем на Фуркасовский. Эта серо-черная девятиэтажная туша была линкор, и восемнадцать пилястров как восемнадцать орудийных башен высились по правому его борту. И одинокий утлый челночок Иннокентия так и тянуло туда, через маленькую площадь, под нос тяжелого быстрого корабля...
Он ещё колебался – откуда звонить, чтоб не стучали ребром монетки в стекло. Но искать отдельную тихую будку – даже заметнее. Не лучше ли – в самом водовороте где-нибудь, только чтобы кабина была глухая, в камне? Он ещё думал, что глупо плутать и брать шофера в свидетели. Он ещё рылся в кармане, ища пятнадцать копеек.
Но все это становилось уже не главное. В истекшие минуты Иннокентий внезапно успокоился: он ясно почувствовал, что другого решения нет. Опасно или не опасно, но если этого не сделать...
Чего-то всегда остерегаясь – остаемся ли мы людьми?
Перед светофором в Охотном ряду его пальцы нащупали и вытянули сразу две пятнадцатикопеечных монеты – знак удачи!..
Только надо стараться как можно быстрей. Как можно короче сказать – и вешать трубку. И тогда опасность минимальная...
Среди деревянных наружных кабин была пустая, но Иннокентий пренебрег ею, прошел внутрь.
Здесь четыре, углубленные в стену, были все заняты. Но в левой кончил какой-то простоватый тип, немного пьяненький, уже вешал трубку. Сменяя его, Иннокентий быстро вошел, тщательно притянул и так держал одной рукой толсто-остекленную дверь, другой же рукой, подрагивающей, не стягивая замши, опустил монету и набрал номер.
После нескольких долгих гудков трубку сняли.
– Вас слушают, – сказал женский голос как бы с одолжением или с раздражением.
– Скажите, это квартира профессора Доброумова? (Он старался изменить голос).
– Да.
– Будьте любезны, попросите, пожалуйста, профессора.
– А кто его спрашивает? – голос дамы был сыт и ленив, она наверно, сидела на диване, никуда не торопилась.
– Видите... Вы меня не знаете... Это не так важно. Мне крайне необходимо. Позовите, пожалуйста, профессора!
(Много лишних слов и все из-за проклятой вежливости!)
– Но профессор не может подходить и разговаривать со всяким неизвестным человеком, – оскорбилась дама.
Тон её был таков, что она могла сейчас повесить трубку.
За зеркальным стеклом, чуть поодаль от ряда кабин, неслись, торопились, обгоняя друг друга. Кто-то стал уже в очередь к кабине Иннокентия.
– Кто вы такой? Почему вы не можете ответить?
– Я ваш доброжелатель! У меня важное известие для профессора.
– Ну, так что? Почему вы боитесь назвать себя?
(Как раз было ему время бросить трубку. Не надо иметь бестолковых жен!)
– А кто – вы? Вы – жена его?
– Да почему это я вам первая должна отвечать? – взвилась дама. – Скажите мне вы!
И сейчас бы он нажал рычаг! Но ведь не об одном профессоре тут шло... Уже вскипая, уже не удерживаясь изменять голос или говорить тихо, Иннокентий стал возбужденно уговаривать трубку:
– Слушайте! Слушайте! Я должен предупредить его об опасности!
– Об опасности? – так и осел голос дамы. Она прервалась. Но не пошла за мужем, нет. – Так тем более я его звать не могу! А может, это ещё неправда? Как вы можете доказать, что вы скажете правду?
Под ногами Иннокентия горел пол будки, и трубка черная с тяжелой стальной цепью плавилась в руке.
– Слушайте, слушайте! – уже отчаиваясь, вскрикнул он. – Когда профессор был в командировке в Париже, он там обещал своим французским коллегам кое-что им передать! Ну, препарат. И на днях должен передать! Иностранцам! Понимаете? Так вот этого делать не надо! Иностранцам – ничего не передавать! Вокруг этого затевается, может быть, целая провокация...
Но – щелкнуло глухо в трубке, и наступило ватное молчание, без шорохов и гудков.
Кто-то разорвал их линию.
