Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо изогнутого Воровского, Иннокентий поднял глаза и вздрогнул. Новый смысл представился ему в новом здании Большой Лубянки, выходящем на Фуркасовский.
Серо-чёрная девятиэтажная туша была линкор, и восемнадцать пилястров как восемнадцать орудийных башен высились по правому его борту. И одинокий утлый челночок Иннокентия так и тянуло туда, под нос тяжёлого быстрого корабля.
Нет, не тянуло челноком – это он сам шёл на линкор – торпедой!
Но невозможно было выдержать! Он увернулся вправо, по Кузнецкому Мосту. От тротуара собиралось отъехать такси, Иннокентий захватил, гнал его вниз, там велел налево, под первозажжённые фонари Петровки.
Он ещё колебался – откуда звонить, чтоб не торопили, не стояли над душой, не заглядывали в дверь. Но искать отдельную тихую будку – заметнее.
Не лучше ли в самой густоте, только чтоб кабина была глухая, в камне? И как же глупо плутать на такси и брать шофёра в свидетели. Он ещё рылся в кармане, ища пятнадцать копеек, и надеялся не найти. Тогда естественно будет отложить.
Перед светофором в Охотном ряду его пальцы нащупали и вытянули сразу две пятнадцатикопеечные монеты. Значит, быть по тому...
Высохло в горле, во рту – тем высыханьем, когда никакое питьё не поможет...
Сейчас не видел смертник своего линкора, но грудь распирало светлое отчаяние.
Только помнить: ни слова по-английски. Ни тем более по-французски. Ни перышка, ни хвостика не оставить ищейкам. Как можно короче сказать – и вешать трубку...
После нескольких долгих гудков трубку сняли.
– Это секретариат? – он старался изменить голос.
– Да.
– Прошу срочно соединить меня с послом.
– Посла вызвать нельзя, – очень чисто по-русски ответили ему. – А вы по какому вопросу?
– Тогда – поверенного в делах! Или военного атташе! Прошу не медлить!
На том конце думали. Иннокентий загадал: откажут – пусть так и будет, второй раз не пробовать.
– Хорошо, соединяю с атташе.
Переключали.
За зеркальным стеклом, чуть поодаль от ряда кабин, неслись, торопились, обгоняли. Кто-то откатился сюда и нетерпеливо стал в очередь к кабине Иннокентия.
С очень сильным акцентом, голосом сытым, ленивым в трубку сказали:
– Слушают вас. Что ви хотел?
– Господин военный атташе? – резко спросил Иннокентий.
– Йес, авиэйшн, – проронили с того конца. Что оставалось? Экраня рукою в трубку, сниженным голосом, но решительно Иннокентий внушал:
– Господин авиационный атташе! Прошу вас, запишите и срочно передайте послу...
– Ждите момент, – неторопливо отвечали ему. – Я позову переводчик.
– Я не могу ждать! – кипел Иннокентий. (Уж он не удерживался изменять голос!) – И я не буду разговаривать с советскими людьми! Не бросайте трубку! Речь идёт о судьбе вашей страны! И не только! Слушайте: на этих днях в Нью-Йорке советский агент Георгий Коваль получит в магазине радиодеталей по адресу...
– Я вас плёхо понимал, – спокойно возразил атташе. Он сидел, конечно, на мягком диване, и за ним никто не гнался. Женский оживлённый говор слышался отдалённо в комнате. – Звоните в посольство оф Кэнеда, там хорошо понимают рюсски.
Под ногами Иннокентия горел пол будки, и трубка чёрная с тяжёлой стальной цепью плавилась в руке. Но единственное иностранное слово могло его погубить!
– Слушайте! Слушайте! – в отчаянии восклицал он. – На днях советский агент Коваль получит важные технологические детали производства атомной бомбы в радиомагазине...
– Как? Какой авеню? – удивился атташе и задумался. – А откуда я знаю, что ви говорить правду?
– А вы понимаете, чем я рискую? – хлестал Иннокентий. Кажется, стучали сзади в стекло.
Атташе молчал, может быть, затянулся сигаретой.
– Атомная бомба? – недоверчиво повторил он. – А кто такой ви? Назовите ваш фамилия.
В трубке глухо щелкнуло, и наступило ватное молчание, без шорохов и гудков.
Линию разорвали.
