Лидеры демократического лагеря не могли осознать этого. Воспитанные в традициях, ставивших жажду человека самоутверждаться, то есть жажду свободы, превыше всего, они интерпретировали вознесение Муссолини, Сталина, Гитлера как политические недоразумения. «Никто в мире не может хотеть войны!» — этот чемберленовский лозунг представлялся неопровержимой истиной людям, помнившим траншеи, залитые кровью и ядовитым газом. Англия и Америка поспешно разоружались, чтобы у немцев не возникло ощущения угрозы, вскоре и Франция последовала их примеру.[439]
На президентских выборах 1932 года в Германии главными соперниками маршала Гинденбурга были двое: глава национал-социалистов Гитлер и глава коммунистов Тельман. Чего можно ждать от коммунистов, немцы уже знали на примере большевистской России: раскулачивание, лагеря, принудительный труд, аресты и главное — отмена частной собственности и рыночных отношений чреватая общим обнищанием. А Гитлер? Он, по крайней мере, не призывал к уничтожению собственников как класса. И ведь он так простодушно и честно рассказал о себе в книге «Мейн Кампф», ставшей бестселлером!
Как уже в десять лет он зачитывался рассказами о героях франко-прусской войны 1870 года. Как учитель истории в школе вдохновенно увлекал учеников картинами жизни доблестных германских племён, смело противостоявших Древнему Риму и Византии. Да, в юном Адольфе рано зародился дух революционера. Да, он бунтовал уже против отца, хотевшего навязать ему карьеру послушного чиновника Австрийской империи. Но ведь это была та самая империя, которая не умела ценить германскую исключительность, пыталась перемешивать немцев со славянами, со всеми этими чехами, сербами, хорватами, словаками, болгарами.[440] Разве мог с этим смириться человек, видевший в своей принадлежности к германской расе — и ни в чём другом — гарантию своего бессмертия?!
Конечно, он сильно преувеличивал зловещее всевластие евреев в мире, с несоразмерной яростью взваливал на них вину за моральную, политическую, эстетическую деградацию человечества. И большевизм он также объявлял частью еврейской кампании по завоеванию господства над миром. «Еврей Карл Маркс проницательным взглядом пророка разглядел загнивание мира, выделил из него главные ядовитые вещества, и как колдун приготовил из них смертельную смесь для уничтожения независимых наций. Всё это было проделано с целью вознесения его расы».[441]
Немецкие дальнозоркие, оказавшись перед выбором «Гитлер или Тельман», пытались закрывать глаза на параноидальную фанатичность лидера национал-социалистов. Наверное, это лишь эксцесы предвыборной пропаганды, думали они. Наверное, талантливый юноша, которого не приняли в Академию художеств, которого недооценивали еврейские дельцы, продававшие его акварели, просто озлобился и искал виновников его жизненных неудач и невзгод. Наверное, это пройдёт, когда он достигнет власти и почувствует груз ответственности на своих плечах.
А разве другие немецкие лидеры не проповедовали похожие идеи? Адмирал Альфред фон Тирпиц уже в 1917 году, выйдя в отставку, создал партию «Отечество» (Fatherland Party) и в своей речи так охарактеризовал противоборство двух начал: «Это борьба не на жизнь, а на смерть между двумя философиями: германской и англо-американской… Грандиозная борьба решит судьбу не только Германии, но и всего европейского континента: останутся ли его народы свободными или попадут под всеобщую тиранию англо-американизма».[442]
Да и сам президент Гинденбург говорил о том, что Германия проиграла войну из-за предательства евреев. А Мюнхенский путч в ноябре 1923 года, за участие в котором демобилизованный капрал Гитлер попал на два года в тюрьму, по сути возглавлял не кто-нибудь, а бывший начальник немецкого генштаба, генерал Людендорф.[443]
Поляризация политических сил в мире к концу 1930-х может быть описана в терминах нашего исследования таким образом: в Германии, Италии, России, Японии победила жажда сплочения; во Франции, Великобритании, США и многих других странах — жажда самоутверждения. В обычной терминологии первый лагерь принято называть тоталитарным, второй — демократическим. Главная разница между двумя лагерями: тоталитаризм объявляет гуманность, сострадание, чувство справедливости, отзывчивость не достоинствами, а позорными слабостями. «Верить, подчиняться, сражаться!» — вот лозунг, взятый на вооружение итальянскими фашистами. И с небольшими модификациями он мог бы быть подхвачен в нацистской Германии, большевистской России, милитаристской Японии.
Когда видишь в документально-исторической кинохронике тех лет военные парады, марши физкультурников, колонны танков на площадях, сверкающие трубы оркестров, лица ликующих демонстрантов, не сразу понимаешь, где это происходит: на улицах Берлина, Рима, Москвы или Токио. Только плывущий лес знамён посылает нам подсказку: вот свастика, вот ликторский пучок, вот серп и молот, вот восходящее солнце.
