Границы послевоенного мира в огромной степени формировались тем, куда успели дойти танки победителей. Но внутренний импульс душевного настроя отдельно взятого человека играл немаловажную роль в том, как и куда разбегалось население разорённых стран. Жажда самоутверждения сильнее горит в душах высоковольтных, поэтому они прилагали все силы к тому, чтобы перебежать, просочиться из Восточной Германии в Западную, из Северной Кореи — в Южную, из материкового Китая — на Тайвань и в Гонгконг, из Северного Вьетнама — в Южный. Низковольтный больше ценит сплочённость, поэтому он охотнее поддавался обещаниям «справедливого коммунистического рая» и оставался там, где жил. Это различие и предопределило сгущение дальнозорких в антикоммунистическом лагере, и, как следствие, — разницу политических режимов в расколовшихся странах в период холодной войны.
Думается, «скрытые гроздья гнева» будут играть большую роль и в том, что происходит сегодня. В десятках народов, находящихся в процессе перехода от земледельческой стадии к индустриальной, неизбежно возникнет раскол между дальнозорким меньшинством, созревшим для перемен, и близоруким большинством, сплочённым ненавистью к индустриальному миру. Именно из рядов этого большинства выпрыгивают десятки, сотни, тысячи воинов-террористов, для которых взорвать себя вместе с «врагами» — верный путь к доступному ему бессмертию. И страшен будет момент, когда какой-нибудь новый Бин Ладен сумеет сплотить их в миллионную армию.
Скрытые гроздья гнева, описанные в этой главе, имеют одинаковую природу и в микрокосме человеческой души, и в макрокосме мировой истории: и там, и там бушует жажда мести за собственную второсортность. Именно с этим связана огромная миротворческая и цивилизующая роль христианства, которое провозгласило, что перед Богом все равны. «Что высоко у людей, то мерзость перед Богом», говорит Христос и этим отменяет все человеческие шкалы неравенства, дарует каждому надежду стать «сыном в доме Отца Небесного».
Близорукость может проявляться не только в том, что человек отказывается или не может заглянуть далеко вперёд. Взгляд назад тоже может быть искажён и затуманен различными миражами. Даже учёный, искренне интересующийся прошлым своего народа, других племён, всего человечества, вглядывается в открывающиеся ему картины как в музейные экспонаты, как в статичные диковины, как во фрагменты развлекательных зрелищ. Допущение, что из этих картин можно узнать о том, что ждёт мир в ближайшие годы, будет, скорее всео, объявлено антинаучной мистикой.
Или поэтической вольностью. Как у Пастернака, который во всех поэмах о российских революциях 1905 и 1917 годов сопоставляет их с образами и катаклизмами далёкого прошлого:
Получив «охранную грамоту» от поэта, отправимся в «былое» с надеждой разузнать в его пещерах и лабиринтах, что ждёт нас впереди.
С другой стороны, пусть поймёт народ,
Ищущий грань меж добром и злом:
В какой-то мере бредёт вперёд
Тот, кто, по виду, кружит в былом.
В сознании жителей современного индустриального мира межплеменные войны представляют собой феномен далёкого прошлого, интересный только для историков, этнографов, энтропологов. Освещая этнические конфликты наших дней, пресса старается сделать их более понятными для читателя, используя политические ярлыки, которые племена присваивают себе, вступая в военное противоборство. Но вдруг в 1994 году в африканской стране Руанде произошла межплеменная бойня такого масштаба, что её суть невозможно было спрятать под завесу политического лексикона. В течение ста дней члены племён хуту и тутси убивали друг друга со скоростью, в пять раз превышавшей скорость убийств в немецких лагерях смерти в годы Второй мировой войны. Около миллиона человек, без применения оружия массового поражения, были зарублены, застрелены, сожжены заживо.
