Представим себе общество эпохи Меровингов. Ни государство, ни родня не предоставляли достаточной защиты. Сил деревенских общин хватало только на поддержание внутреннего порядка. Городские коммуны только-только зарождались. Всюду слабый чувствовал потребность приникнуть к более сильному. Власть имущие в свою очередь могли поддержать свой авторитет, богатство, обеспечить свою безопасность лишь с добровольной или принудительной помощью низших. Одни искали себе хозяина, другие охотно и подчас очень грубо распоряжались. А поскольку сила и слабость — понятия относительные, то один и тот же человек мог быть зависимым от более сильного и покровительствовать более слабым. Так стала формироваться обширная сеть личных связей, пересекающиеся нити которой тянулись с этажа на этаж социального здания.
Поколение за поколением люди жили, подчиняясь требованиям момента, не собираясь создавать и не чувствуя, что создают новые социальные отношения. Инстинктивно каждый стремился использовать те источники, которые предоставляла существующая общественная структура, и если в конце концов было бессознательно создано что-то новое, то только потому, что все хотели как-то приспособить старое. Традиции, институты, учреждения, которые унаследовало общество, избавившееся наконец от нашествий, были весьма пестрыми: к римским законам прибавились законы и обычаи народов, завоеванных Римом, а также германские обычаи и традиции, которые до конца так и не исчезли. Но не будем впадать в ошибку и искать в вассалитете и — шире — в феодальных общественных институтах этнические корни, не будем опять становиться пленниками фальшивой дилеммы: Рим или «чащобы германских лесов»? Оставим эти загадки временам, когда ученые были менее осведомлены, чем мы, о творческих возможностях эволюции и верили вместе с Буленвилье в то, что почти вся аристократия XVII века произошла от франкских воинов, и вместе с молодым Гизо в то, что Великая французская революция — это галло-романский реванш. Физиологи древности точно так же находили в сперме готового человека. Однако уроки феодального терминологического словаря достаточно прозрачны: в названиях соседствуют элементы самого разного происхождения — одни позаимствованы из языка побежденных, другие — победителей, а третьи, как, например, «оммаж» — свежей чеканки и точно отражают социальный режим, который хоть и носил отпечаток прошлого, тоже весьма разнородного, но был сформирован в первую очередь вовсе не прошлым, а своеобразными условиями современности. «Люди, — гласит арабская пословица, — больше похожи на свое время, чем на своего отца».
Среди слабых, которые искали себе защитников, самые бесправные становились рабами, обрекая на рабство и все свое потомство. Большинство других, даже самых бедных, стремились и сохраняли положение свободных. Власть имущие, которые принимали от них клятву верности, зачастую не противились их стремлению. Во времена Меровингов личная связь еще не искоренила окончательно общественных институтов, и пользоваться тем, что обозначалось словом «свобода», значило быть полноправным членом общества, управляемого королем, быть частью populus Francorum, как тогда говорили, совмещая в одном выражении победителей и побежденных. Рожденная этим равновесием синонимия так и осталась в языке: «франк» до сих пор означает «свободный». Выгоднее было и для господина окружить себя не рабами, а зависимыми от него, но свободными людьми: наделенными юридическими правами и правом воевать, что, собственно, и означало быть свободным.
Зависимость людей свободно рожденных в одном из документов Турени именуется ingénuile, формулой из латыни. Какими бы ни были превратности переменчивой истории, античные обычаи патроната (покровительства) всегда существовали в романском или романизированном мире. В Галлии они укоренились тем легче, что совпадали с обычаями завоеванных галлов. Любой галльский вождь, еще до прихода римских легионов, жил в окружении группы «верных» — или крестьян, или воинов. Мы очень мало знаем о том, что после завоевания осталось от древних галльских обычаев под лаком экуменической цивилизации. Но думается, что, глубоко изменившись под давлением политически чужеродного государства, эти обычаи все-таки продолжали существовать. В любом случае, потрясения и смуты по всей Империи на закате ее существования привели людей к необходимости вновь обратиться к помощи сильных мира сего, более близких и действенных, нежели государственные учреждения и институты.
В IV и V веках во всех слоях снизу доверху каждый свободный, а иногда н достаточно высокопоставленный человек, желая обезопасить себя от жестоких требований сборщиков налогов, склонить на свою сторону судей или обеспечить себя надежной карьерой, добровольно подчинялся еще более высокопоставленному, ища его покровительства.
