– Быстро договорился с совестью, – ухмыльнулся Магеллан. – Но я пошутил – вы оба умрете. Я обещал это Хуану.
– Вы мелкий лавочник, мужлан! – обернулся Кесада, слышавший разговор. – У вас нет чести!
– Вы хотите, чтобы он казнил вас? – удивился адмирал. – Нет смерти отвратительнее, как от руки этой гадины, – он пнул в голову Молино, хватавшего его за сапоги.
– Выполните обещание, дайте ему жизнь! – строго промолвил испанец.
– Последняя просьба осужденного – закон! – скривился в усмешке адмирал. – Я сделаю вам подарок: велю отрубить голову, а затем четвертовать. – Магеллан ждал благодарности, но офицер с вызовом глядел ему в глаза. – Вы не рады?
– Я не холуй! – гордо сказал капитан.
– Довольно! – разозлился адмирал и захлопал в ладоши, требуя внимания. – Пора кончать! Сеньор Эсплета, объявите о моем решении отменить смертную казнь Луису де Молине. А вы, – обратился к Кесаде, – ступайте на эшафот! Антоний, проводи в последний путь матроса с «Консепсьона»! – позвал священника. – Впрочем, погоди… Пусть это сделает де ла Рейна, его дружок и помощник! Приведите доминиканца! – велел солдатам.
Желтое чистое солнце висело над головой. Гаспар взошел на помост. Ласковое голубое небо разлилось над бухтой цветом девичьих глаз и васильков в андалусских полях пшеницы. На равнине переливалась изумрудом редкая зелень. Пахло землей, йодистыми водорослями, сцепившимися в клубки у прозрачной воды. За входом в бухту плескался океан. Шум волн прилетал сюда с ветром далекой Испании, пьянил голову, уносился за материк вслед солнцу на запад, куда мечтал попасть Кесада.
Сердце отчаянно забилось, бородка слегка задрожала, но капитан взял себя в руки. Твердо ступая обожженными углями ногами, подошел к смолистой плахе. Санчес де ла Рейна трясущимися руками протянул для поцелуя крест, прочитал молитву. Гаспар не слышал его, коснулся губами нагретого руками серебряного тела Христа. Хотел поклониться предавшей его толпе, но передумал и отвернулся. Покосился на довольного адмирала, на ненавистных родственников командующего, оказавшихся умнее и отважнее, чем он ожидал; взглянул туда, где в окружении латников стоял скованный цепями Картахена, поймал безмолвный прощальный привет, кивнул ему, попытался улыбнуться. От единственной поддержки стало чуть легче на душе. Сердце до боли сжималось в груди, бешено колотилось, словно рвалось наружу.
– Проси пощады, безбожник! – посоветовали в толпе.
Гаспар повернулся к матросам, но не нашел в толпе благожелателя. Встретился на миг глазами с Элькано, виновато потупившим взор в землю, скользнул по де Косе.
– Я благодарю всех, честно служивших мне, – сказал матросам «Консепсьона» срывающимся от волнения высоким звонким голосом и поразился непривычному звуку.
Испугавшись, как бы враги не приняли это за трусость, умолк. Еще раз посмотрел на небо, зажмурился от яркого света и, ослепленный, не видя ничего вокруг, склонил голову на плаху, уткнулся лбом в свежий колючий пропил. Вдохнул запах смолы и почувствовал, как палач судорожно дернул за волосы, повернул голову набок. Еще он успел подумать, что ему будет не стыдно встретиться когда-нибудь с сыном.
