Морщась от трупного запаха, на помост взошел Леон де Эсплета с длинным свитком в руках. Колодников пиками подняли на ноги, подогнали к жердям с обрубками Мендосы. Неторопливо растягивая слова и набирая полную грудь соленого воздуха, нотариус читал заключение следственной комиссии, перечислял преступления обвиняемых. Матросы молча слушали приговор: «Гаспар де Кесада – капитан королевского флота, разжалован в рядовые и как один из главных зачинщиков бунта приговорен к четвертованию; Антонио де Коса – лишен должности, приговорен к смерти путем отсечения головы; Хуан Себастьян де Элькано – разжалован в рядовые, приговорен к смерти путем отсечения головы; Луис де Молино – приговорен к смерти путем отсечения головы…» И так сорок раз. Только Картахена, как равный Магеллану, получил сомнительное право на жизнь, да из уважения к сану де ла Рейны, комиссия не назначила доминиканцу высшую меру наказания. Обоих приговорили к изгнанию, обещали бросить в заливе на съедение диким зверям, когда весной флотилия поднимет якоря.
– Документ подписан верховным судьей Божьей милостью и императора дона Карлоса, кавалером ордена Сант-Яго, капитан-генералом флота Фернандесом де Магелланесом сего года, такого-то числа… – закончил нотариус.
Тишина наступила на берегу. Слышались крики птиц, звон цепей, шуршание камней под ногами, привычное родное дыхание моря. Матросы переминались с ноги на ногу, боялись заговорить, обмолвиться словом, нарушить ожидание смерти.
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе, – заголосил Антоний. На него цыкнули, будто не молитву, а богохульство произнес священник, но он не замолчал, а изо всей силы выкрикнул:… И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим! Не введи в искушение, но избавь от лу-ка-во-го!
Народ испугался, опустил глаза в землю.
Командующий выждал паузу, взобрался на помост. Грузный, поседевший, с воспаленным от бессонницы лицом, мутными усталыми глазами, в суконном камзоле, в сбитых сапогах с разводами от соли, он по привычке подошел к краю возвышения и лающим хриплым простуженным голосом буднично произнес:
– Властью, дарованной мне императором, повелеваю отменить решение трибунала, заменить смертную казнь всем, за исключением убийц Элорьяги, каторжными работами. Дальше – посмотрим, как с ними поступить! – привычно махнул рукой, отвернулся от толпы.
– Да здравствует капитан-генерал! Да здравствует Кастилия! – закричали моряки.
– Хвала Всевышнему! – вторили священники.
– Спасибо, сеньор Магеллан! – радостно вопили колодники.
Народ оттолкнул латников, кинулся обнимать и поздравлять заключенных. Они вновь сделались приятелями, обрели друзей, право на жизнь. Люди не верили неожиданному счастью, рыдали, давали обеты за счастливое избавление от смерти. Антоний молился на коленях, часто крестился, кланялся поднявшемуся солнцу.
– Помилуйте, ради Христа! – просил Луис де Молино, опустившись на землю перед командиром. – Помилуйте, сеньор капитан-генерал! Я буду служить вам до последних дней! Как раб, как собака, только подарите мне жизнь! Господи, сжалься надо мною! Смилуйтесь, сеньор Магеллан! Чем я хуже Элькано? Он командовал лодкой, а я выполнял приказы Кесады! – он раздраженно посмотрел на стоявшего рядом капитана, измученного, искалеченного, но сохранившего силы умереть достойно дворянина. – Он заставил меня! Счетовод призывал убить вас, но вы подарили ему жизнь. Почему он будет жить, а я умру? За что? Спасите, сеньор капитан-генерал!
– Перестань унижаться перед португальской свиньей, – с презрением промолвил Гаспар. – Ты дворянин! Скоро эти безумцы, – он кивнул в сторону победителей, – от голода съедят друг друга.
Слуга не слушал его, полз к адмиралу, норовил поцеловать ногу. Латник пинком гнал убийцу прочь, грозил копьем проткнуть спину. Молино не останавливался. Кесада зло выругался, отвернулся от командующего, посмотрел на море, на блестевшую зеркалом и переливающуюся расплавленным оловом гладь залива, на застывший в оцепенении «Консепсьон», ставший его домом, где он знал каждую доску на палубе и научился не хуже моряков, по скрипу мачт, определять ветер. Ему захотелось пройтись восемь шагов вперед и восемь назад вдоль стенки юта, где его вероломно поймали в сеть, не дали умереть на копьях.
– Не тронь его! – приказал адмирал солдату, нещадно избивавшему назойливого просителя. – Пусть приблизится.
Молино поспешно уткнулся в ноги Магеллана. Тот брезгливо отступил на шаг.
– Я сохраню тебе жизнь, – усмехнулся командир, – если казнишь Кесаду.
– Я? – испугался слуга.
– Тебе жаль его? – издевался Фернандо.
– Я не смогу, – растерялся Молино.
– Почему?
– Я не смогу, – беспомощно повторил испанец. – Я не прощу себе убийство хозяина.
– Какой ты совестливый, а на Элорьягу рука поднялась?
– Пьян был, – сознался слуга.
– Как хочешь… Тебя казнят первым.
– Нет! – встрепенулся Молино.
– Не ори, – нахмурился адмирал. – Ты сам выбрал смерть.
– Нет, нет, – запричитал он. – Я согласен.
