— Он и мне интересен, если честно, — сознался Дорреро. — А насчёт Бланш, нет. Ставки слишком мелки. Не думаю, что ваш ребёнок ей нужен для этого. Тут есть что-то ещё.
— Так вы мне поможете или нет?
— Агнесса, — обратился он к ней. — Первый триместр — самый опасный период беременности. Да и сама беременность — это очень отвественно. Давайте подождём, пока вы родите, и уж потом будем думать.
— Хорошо, — поднялась Агнесса. — Наверное, вы правы, — она собралась уходить. — И спасибо вам, — но повернулась и с признательностью посмотрела ему в глаза.
— За то, что добавил вам проблем? — пошутил Дорреро.
— За то, что вернули меня к жизни. До сегодняшнего дня я не знала, как относиться к ребёнку, а теперь понимаю, что это настоящее чудо. Благодарю! Можно вас обнять?
— Конечно.
Улыбаясь, Агнесса прижалась к нему.
— Вы удивительная женщина, Агнесса, — разрывая объятие, произнёс Дорреро. — У вас потрясающая способность ставить окружающих в моральную дилемму между долгом и привязанностью к вам.
— Считать это комплиментом? — улыбнулась Агнесса.
— Можно и так сказать, — ответная улыбка. — Вы даже меня умудрились пронять.
Вошедший в квартиру Кей бросил ключи на тумбочку и огляделся. В квартире Гемини он не был с момента ареста и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он вновь ступил на порог. Квартира выглядела чужой, словно он жил здесь в прошлой жизни. Кей чувствовал себя ненужной деталью интерьера. Может, потому что слишком многое произошло с того момента, как он покинул её в последний раз?
— О, Кей. Привет! — выглянул из кухни вечно улыбающийся Гемини.
— Привет, — сухо попривествовал его мрачный Кей и направился к себе в комнату.
Кей прошёл в конец коридора, где с некоторым удивлением отметил, что дверь в комнату Гемини напротив была приоткрыта. В открывающимся дверном проёме виднелись бумаги, лежащие у Гемини на тумбочке. «Не моё дело», — подумал Кей, нажимая на дверную ручку собственной комнаты и замер, оглядываясь назад. С каких это пор Гемини раскладывает важные документы, где не попадя? Бумаги казались смутно знакомыми и манили к себе. Кей выругался про себя и зашёл в комнату напарника. Знакомая печать… Он схватил бумаги и, впившись глазами в текст, забыл, как дышать. «Генетические образцы материала принадлежат двум разным расам… Очевидно, что представители видов были бесплодны и вылечились совсем недавно…».
— Кей… — у двери в комнату замер Гемини.
Кей поднял на него глаза и Гемини встретился с бущующим гневом у него во взгляде.
— Что. Это. Такое? — с остервенением отчеканил Кей.
— А сам ты не видишь? — спокойно отреагировал Дербиш.
— Гем, я тебя спрашиваю. Я лично сжёг эти бумаги перед побегом!
— Я сделал их копию, — объяснил дневной.
— Их видела бинарская разведка?
— Думаю, да. Они проводили обыск в квартире.
— И после этого ты ещё смеешь называться моим другом?
— Благодаря этим бумагам ты жив! — возразил ему напарник.
— И расплачиваюсь за это жизнью своего ребёнка? Лучше бы я умер!
— Умереть ты всегда успеешь, — не удержался от язвительного комментария дневной.
Кей зашёл в свою комнату и, достав сумку, торопливо начал кидать в неё свои вещи. За последние дни он так вымотался эмоционально и физически, что желания и сил спорить с Дербишем у него не было. Даже сейчас его фразы в разговоре были спокойными, не считая пары реплик, когда он поднимал голос. Хотелось просто уйти.
— Кей, ты куда? — поражённо посмотрел на него Гемини. — Служебного жилья у тебя нет, а к родителям ты не пойдёшь, гордый. Тебе жить негде! — искренне недоумевал тот.
— Со своими проблемами я как-нибудь сам разберусь, — испепелив взглядом напарника, Кей перекинул сумку через плечо и направился к выходу.
— Кей…
Дверь захлопнулась. Гемини остался один в прихожей. Он подобрал запасные ключи, брошенные Кеем, и довольно улыбнулся. Всё шло по плану…
Кей очнулся и открыл глаза. Вечерняя осенняя прохлада забиралась под куртку, заставляя проснуться окончательно. Спросонья он даже сначала не понял, где находится, но потом узнал автобусную остановку. Работа научила его спать в любых условиях, но передневка на улице стала шоком и для самого Кея. Как же так получилось? Он вспомнил, что вылетел из квартиры напарника, рванул, куда глаза глядят, и прошёл пешком почти половину мегаполиса. Потом, видимо, сел на остановку отдохнуть, вспомнил про машину, которую всё равно ставить некуда, и вырубился в ярком свете дня.
Варанаси тонул в ярких красках осени. Зелёной листвы уже почти нигде не осталось, зато природная художница оставила следы своей кисти на желтой, красной и коричневой листве. Осень — состояние его души. И как ветер закружил в танце сорванные листья, так и он почувствовал себя оторванным от всего мира, отданным на волю ветра листком. Одиноким и никому не нужным в огромном, утопающем в вечерних огнях городе. Скользящие рядом машины, спешащие по делам пешеходы, меняющиеся на остановке пассажиры… Городская суета давила, подчёркивая одиночество, выделяя среди остальных и оставляя одного.
