— О, старая матка! — с чувством сказал он, едва дав мне договорить. — Это так удивительно… Русская душа…
Бедная, причитавшая над ним старуха, оплакав его, отдав ему свою кашу, ошеломила его. Как знать, может, и у него есть святая святых, неведомое ему самому. Может, в испытаниях и муках, которые он терпит сейчас, отверзлась тугая, мертвая толща в нем. Прежде, до плена, он просто не заметил бы, что эта старуха — живой человек.
Бабу, с ненавистью и отчаянием плюнувшую ему в лицо, мы обходили в нашем теологическом разговоре, хотя и у нее русская, не безбожная душа.
Задами деревни, отгороженные от немцев пожарами, мы то ползли по снегу, то перебегали, пригнувшись, спотыкаясь о закоченевших немцев, убитых, когда еще отбивали эту деревню; опять падали и остервенело ползли, только бы уползти поскорее, спастись в лесу.
К опушке ветром нанесло валы рыхлого снега. Обогнавшие нас сани, перевалив снег, скрылись в лесу. Подтащили установленный на лыжах пулемет.
Я стояла, привалясь спиной к стволу дерева, приходя в себя, ногу от напряжения сводило, как это бывало у меня лишь во сне или в холодной реке.
Было видно, что делалось в деревне. Освещенные пожаром немцы были необыкновенно близко — я их впервые так вот видела.
Где-то позади, за деревьями Тося давилась, сдерживаясь, чтобы не кашлять. Может, немцы тут, в лесу, — по пятам идут, и надо затаиться, не выдавать себя.
Тиль оказался тут рядом, возле ствола дерева. Не знаю, что уж он чувствовал, видя так близко отсюда своих. Впрочем, он уже превращается в замороженную мумию, однако движется безо всякого, перебирает ногами и вынужден под контролем Савелова уползать с нами от немцев. «Трутень!» — ругает его Белобанов. Солдаты посмеиваются: вот ведь незадача — фрицу рукой подать до своих, а скитайся с нами, пока под немецкую пулю не угодишь.
Немцы скапливались у горящих домов, перетаптываясь на виду у нас. Должно быть, их тоже донимал мороз, и это было странно и дико, как любая наша общность. То, что там кучно стояло, шевелилось на пожарище, было таким ненавистным, как бы и не людьми вовсе. И их убитые, о которых мы спотыкались, как о камни, были для нас не человеческими мертвецами, а неизвестно чем.
Рванул возле нас пулемет, хлестнул длинной очередью туда, в их кучу. Закричали раненые. В свете пламени было видно, как немцы заметались, запрыгали; тени их задергались, лохматясь на подсвеченном пожаром снегу. Вспыхнула, разваливаясь, соломенная крыша, столб дыма ударил вверх.
Снаряды полетели к нам. Немцы наугад открыли огонь. Мы ринулись в глубь леса. Когда наконец остановились, переводя дух, передали от Агашина:
— Давай сюда фрица!
Вынырнул Савелов, потянул немца, они пошли на голос Агашина, оступаясь в глубокий снег. Я тоже пошла за ними, ставя валенки в их следы.
Агашин поджидал, широко раздав ноги в тяжелых валенках.
— Он как, в порядке? — спросил, глядя в упор на Тиля.
— Что ему делается, — за меня ответил Москалев и похлопал немца по плечу. Он не просто пленный фриц, он — наша достопримечательность, живое свидетельство недавней удачи, когда впервые на нашем участке фронта семнадцать немцев причапали к нам в плен во главе вот с ним, с самим обер-лейтенантом вермахта. Этот громкий эпизод еще не исчерпан и не успел даже обернуться наградой кому следует.
На перевернутом пустом ящике из-под патронов стояла рация, антенну закинули повыше на дерево, и немцу предстояло сейчас доказать нам свою пользу.
— Хоть шерсти клок, — сказал возбужденно Москалев.
До сих пор не удавалось использовать немца: подсоединиться к их рации, чтобы он своим немецким, неподдельным, офицерским голосом передавал им ложные команды и сведения.
Я вынула листок бумаги, положив его на полевую сумку, быстро записала под диктовку Агашина: «Наблюдателями замечено сосредоточение живой силы противника в лесу, восточнее Лепехино», — вот этими словами Тиль должен ввести в заблуждение немцев, отвлечь от нас внимание.
— Сымай свои причиндалы, — распорядился Москалев, и Тиль снял с головы каску, опустил ее на снег, опрокинул вверх дном. В бабьем платке, в сапогах с оттопыренными голенищами, набравшими полно снега, он потоптался нерешительно на месте, согреваясь, и все время обеспокоенно цеплялся за меня взглядом.
— Дайте ему текст на немецком в письменном виде, и пусть передает. Раза три подряд, — сказал Москалев.
Я кончила переводить, сказала немцу, что он сейчас кое-что передаст по рации, и отдала ему свой перевод.
— И платок этот снимай! Быстрей же! — лихорадочно подступился к нему Агашин. Затея с немцем сейчас реализуется наконец. Пока там разберутся, кто, откуда, что за агент передает, а мы уже с выгодой будем.
Немцы пока что прекратили стрельбу.
Ганс Тиль, в своих наушниках, скрепленных дугой, стоял, напрягшись, остолбенелый, комкая в руке сдернутый с головы платок, и платок свисал концами в снег. В другой руке он держал листок. Сказал вдруг:
— Это невозможно.
— Что? Что? — дернулся ко мне Агашин.
— Я вынужден отказаться.
— Он вынужден отказаться.
Агашин крикнул Савелову:
— Тащи его сюда! — и шагнул к рации.
