Мама, Дуся Лосякова и Валя Мышетопова вернулись домой, Дуся по болезни, Валя, потому что с 24-го года. Я с Валей переслала вам двести рублей. Они мне не особенно нужны. Привет всем, всем. Целую. Нюра».
Свое второе письмо Нюра написала с дороги.
«Дорогая мама!
Шлю я вам всем, мои милые, большущий привет.
Я жива и здорова, мне хорошо и сытно. Пишу из города Торопец. Здесь всюду побывали немцы, все разрушено, сожжено, уничтожено, население все еще терпит большие нужды. На эти города и По сей час бывают налеты, немцы стремятся бомбить, но часто их и не допускают до этого, разгоняют с помощью зениток.
Население всюду встречает нас с уважением, оказывает теплый, радушный прием. Пока едем железной дорогой и на автомобилях, где как придется, нас порядочно нагрузили, одели, обули, дали нам туфли и хорошие сапожки. Подвигаемся ближе к фронту, а там нырнем чуть-чуть подальше, чтобы мешать немцу в его затеях, всюду подставлять ему ногу.
Вот тебе, мамочка, и откровенное признание наконец, где я и что со мной. Гордись и не горюй обо мне. Партия, наша страна, наш народ выделили для этого истинно советских девушек, доверили нам большое дело, и мы, конечно, оправдаем его, сделаем все, что в наших силах, для Родины в этот трудный час.
Да, мама, время очень и очень трудное. Решается судьба всего человечества и решается в таком направлении: быть свободными, мирно жить и работать или жить под гнетом, стоять на коленях всю жизнь. Так чем жить на коленях, лучше умереть стоя! Правду я говорю? Конечно, правду. Вам представлена возможность жить уже мирно. Так живите же дружно, работайте лучше и больше, не беспокойтесь, немцы не вернутся уже больше туда, но зато вы помните, что не все еще получили право так жить, многие переживают еще кошмары и ужасы оккупации. А чтобы всех освободить, помогайте Красной Армии, чем можно.
Ну, пока все. До свидания. Целую всех, начиная с бабушки и кончая Леней. Передайте песню Тане, девушкам всем, пусть они разучат ее и поют на здоровье.
Это мы сами сочинили. Пойте, девушки, да не забывайте нас!»
В партизанском отряде Нюра очень быстро освоилась. Правда, когда первый раз шла на железку, было страшно очень, хотя Нюра лежала в засаде, а ребята взрывали, но все равно страшно — за них. А что, если немец на вышке услышит шорох? Уйти-то они уйдут, а эшелон спустить не придется. Ведь не выполнив задания, нельзя возвращаться в отряд.
А уж выполнив приказ, шли домой радостные, веселые. И ни от кого не прятались. Подумаешь, прятаться! Не по чужой земле, по своей ходим. У Нюры шаг был широкий, мужской. Ребята часто подшучивали:
— Ты в каком Морфлоте служишь?
Нюра не обижалась — характер у нее был покладистый. Дружила она со всеми, но особенно с Тимкой Горбачевым. Был он, правда, моложе ее и девчонок страсть как не любил.
— А со мной почему дружишь? — допытывалась Нюра.
— А ты разве девка? Ты парень! Свой в доску! — И тут же добавил: — Айда, командир вызывает.
Когда Нюра пришла в штаб, там уже была вся группа Рудова. «На железку, значит». Но Кочубей ничего про железку не говорил, а учил ребят уму-разуму.
— Что в партизанском деле самое важное? — спрашивал он.
— Смелость!
— А вот и не угадали. Хитрость. Смелым и дурак может быть. А мы должны быть хитрыми, как лисы. И фрицам поддать, и от погони уйти.
Кочубей сидел в углу, на низкой скамеечке. Он отрастил себе бороду, лицо стало еще мужиковатее. Цепкие голубые глаза выхватывали из толпы партизан то одного, то другого, впивались намертво.
— Вот ты, Митька…
Рудов улыбнулся, показывая кривые редкие зубы: сейчас командир его похвалит, ведь на счету у Рудова уже два спущенных эшелона! Но Кочубей недовольно покачал головой:
— Храбрости тебе, конечно, не занимать, но суетлив ты очень. Себя не бережешь. Других не бережешь… Ну а теперь, — командир поднялся, — всем писать домой письма. Завтра связная с Большой земли придет.
Чтоб никто не мешал, Нюра ушла на опушку леса и, приладив на пеньке лист бумаги, села писать письмо. Разве знала она, что это будет ее последнее письмо!
«Здравствуй, дорогая мама! Я жива и здорова, нахожусь в глубоком тылу у немцев. Живется ничего. Днем отдыхаем, а ночью ставим спотыкачи немцам, и знаешь, как приятно смотреть, когда утром они вдруг начинают спотыкаться и взлетать на воздух! Летят и по одному, и целой бандой, когда как придется. Так что хотя и большую территорию занял немец, а жить ему здесь крайне неспокойно. Он как в комариной кочке: что бы ни задумал, ему обязательно помешают партизаны. А нас тут много, и все хорошо вооружены. Живем в деревне, занятой партизанами. Жизнь колхозная, власть Советская! А называется тыл немца, просто смешно смотреть, что творится.
