В другом павильоне Эдди Кеннеди снимает «Десятый месяц – медовый». Это подвижный красномордый мужчина с выпученными глазами и прокуренным голосом, мастер комедий в американском стиле – когда полно ужимок и скользких шуточек. Он год провел в Голливуде, где поднабрался опыта. Одевается соответственно: ходит без пиджака, в шляпе и жует в уголке рта сигару. Актеров называет «приятель», «детка», «сладкая моя». Работает быстро и уверенно, кричит, ругается и не дает команде киснуть. Я задерживаюсь надолго, смотрю, как комедиант спасает толстую даму из переносной бани. Ассистент режиссера гордо сообщает мне, что картину закончат в конце недели, на пять дней раньше срока.
Я возвращаюсь в наш павильон. Бергманн пришел, и Анита уже в постели в свете батареи огней, готовая к крупному плану. Роджер разговаривает с Тимми, гримером, и Кларком.
– Привет, Крис, – приветствует меня Роджер. – Тебя Анита спрашивала.
– Правда?
– Сказала, чтобы ты забрался к ней под одеялку и согрел постель. Ей одиноко.
– Что же вы, джентльмены, не вызвались помочь?
– Я бы не прочь, – на полном серьезе говорит Кларк, высокий тощий парень с хоречьими глазками и неприятно маленьким ртом.
– Она замужем, разве нет? – спрашивает Роджер.
– Была замужем, – говорит Тимми, – за Оливером Гилкристом. Они развелись.
– Отлично его понимаю. Как с ней жить? Она же сущий дьявол! – Роджер пародирует ее: – «Не сейчас, дорогой, у меня сильно болит голова, да еще я волосы вымыла». А потом рассказывает подружкам: «Мужикам только одного и надо. Скоты».
Тимми закатывает глаза и тихонько напевает:
– Ну, все готовы? – кричит Элиот, поглядывая на нас с неодобрением. – Начинаем.
Мы разбегаемся по местам.
Съемки крупным планом занимают почти два часа. Уоттс непрерывно суетится из-за освещения. Камеру клинит. Анита впадает в хандру. Артур Кромвель начинает брюзжать – у него пропадает свидание, почему было не снять эту сцену первой? (Она относится к последнему эпизоду, когда отец Тони поздно приходит домой и видит, что дочь не вернулась.)
– Мне кажется, я имею право на свое мнение, – грустно говорит мне Артур. – В конце концов, пятнадцать лет был звездой.
В самый разгар процесса к нам заглядывают Эшмид на пару с мистером Харрисом. Они слышали, что в Эссексе есть местечко, подходящее для натурных съемок. Может, Бергманн съездит туда с Харрисом в следующие выходные и глянет?
Бергманн несгибаем. Он улыбается самой своей вежливой и непринужденной улыбкой:
– Не проведи воскресенье в компании Харриса – моя личная заповедь.
Харрис с Эшмидом через силу усмехаются. Бергманн Харриса не любит (за глаза зовет его душителем искусства), и Харрис это знает. Озадаченные, они с Эшмидом уходят.
В пять часов по площадке расходится слух, что работаем допоздна. Членам профсоюза за переработки доплачивают, но они все равно бурчат, как и остальные. Особенно недоволен Кларк, у него срывается уже третье свидание.
– У Эдди Кеннеди, – ворчит он, – с самого начала никто не перерабатывал. Нам нужно больше организованности.
Для Тедди, глубоко преданного Бергманну, это уже слишком.
– Дешевые комедии – дело другое. В таком высококлассном кино, как наше, спешка неуместна. Тут важно искусство.
Я иду к телефону и набираю мамин номер.
– Алло.
– О, Кристофер… Я так понимаю, ты снова не придешь к ужину?
– Боюсь, что да.
– А у нас рыбные пироги!
После крупного плана идет длинный кадр, и к нему надо подготовиться: тележка, на которой камера отъезжает от окна при появлении Тони, очень скрипит, и микрофон записывает эти звуки. Пока тележку смазывают и проверяют, мы с Роджером выходим покурить на пожарную лестницу. Уже стемнело, но не холодно. На углу здания рдеет электрическая вывеска «Буллдог».
Роджер подавлен.
– И чего я так за эту работу цепляюсь? Платят дай боже, но это ведь путь в никуда… Через месяц мне тридцать четыре. Знаешь, как я коротаю вечера, Крис? Проектирую лодку. Я все просчитал, вплоть до фурнитуры кабины. Собрать ее тоже будет недорого, я кое-что скопил.
– На что тебе лодка?
– Возьму и уплыву.
– Ну и почему же не строишь?
– Не знаю… Везде все одинаково, я успел поездить.
– Жениться не думал?
– А, и это пробовал, по молодости… Она умерла.
– Соболезную.
– Чудес особых не случилось, но девушка была хорошая… Знаешь, я порой задумываюсь, для чего мы живем? Почему спокойно не убить себя?
– Мы все об этом подумываем. Только не решаемся.
– Ты ведь не дурак? Не веришь, что после смерти там что-то будет?
– Может, и верю. Впрочем, нет, вряд ли… Хотя какая разница?
Стоило нам опуститься на самое дно, как Роджер внезапно веселеет.
– Знаешь, что меня еще радует, Крис? Славный неожиданный перепихон.
И он рассказывает, как закрутил с одной замужней дамой в отеле в Бертоне-на-Тренте.
