В половине восьмого посыльный из кафетерия приносит чай и сэндвичи. Совместная трапеза поднимает всем настроение. Анита закончила сцену, потом еще один крупный план и отправилась домой; когда ей надо, она здорово умеет работать в коллективе. Сцена с Артуром Кромвелем много времени не займет. К девяти все равно должны закончить.
Из монтажной посмотреть на нас поднимается Лоуренс Дуайт.
Он как всегда сердит, но сразу видно, что доволен собой. День у него задался.
– Добрый вечер, герр Монтажмейстер. Как там ваши образы?
– Образы, черт подери, отменные, и вы их не заслуживаете, – отвечает Лоуренс. – Прислали мне мусор, я нарежу и склею из него конфетку, а все лавры достанутся вам.
– Скромняга ты наш.
Бергманн, как обычно перед дублем, расхаживает по площадке. Подходит к нам и некоторое время рассматривает наши лица мрачным, встревоженным взглядом. Неожиданно разворачивается и в некоем подобии транса уходит.
– Итак, – кричит Элиот, – приступаем! Не хватало еще на ночь задержаться.
– Талант в землю зарывает, – говорит Лоуренс. – Он же идеальная воспитательница!
– Прошу полной тишины!
К десяти минутам девятого заканчиваем. Отсняли две тысячи футов пленки, что равно четырем с половиной минутам фильма.
– Что вечером делаешь? – спрашивает Лоуренс.
– Да так, ничего особенного, а что?
– Пойдем в кино?
– Бедняжка доктор Бергманн, – сказала мама, когда я одним февральским утром вышел к завтраку. – Боюсь, он сильно переживает за свою семью.
– В каком смысле?
– Они же до сих пор в Вене? Там сейчас такое творится…
Я схватил газету. Слово «Австрия» так и бросалось в глаза с заголовков. От перевозбуждения я ничего прочесть не смог, только улавливал обрывки предложений, имена: «В Линце, после тяжелых боев… Фей…[44] Штаремберг…[45] комендантский час… сотни арестов… всеобщей стачке не удалось… венские рабочие попали в окружение… выловить гиен социалистов, призывает Дольфус…[46]»
Отбросив газету, я устремился в коридор и набрал номер Бергманна. Он снял трубку после первого же гудка.
– Алло, да…
– Здравствуйте, Фридрих.
– А… Кристофер, – устало и разочарованно ответил Бергманн. Не моего звонка он ждал.
– Фридрих, я тут новости прочитал…
– Да, да, – уже совсем безжизненно произнес он.
– Я могу как-то помочь?
– Никто из нас ничего поделать не может, дитя.
– Мне прийти?
Бергманн вздохнул.
– Да, хорошо, если хотите.
Я нажал на рычаг и вызвал такси. Пока ждал машину, наспех проглотил завтрак. Мама с Ричардом молча наблюдали за мной. Бергманн стал частью их жизни, пусть они и видели его всего раз, несколько минут – в тот день, когда он заехал за мной. Его трагедия стала и нашей.
Когда я пришел, Бергманн сидел у телефона, положив подбородок на руки. Выглядел он поразительно усталым и постаревшим.
–
Я присел рядом и обнял его одной рукой.
– Фридрих… не надо тревожиться. С вашей семьей все будет хорошо.
– Я звонил им и звонил, – устало произнес Бергманн. – Тщетно. Связи нет. Я только что телеграмму отправил, но она задержится на много часов. Если не дней.
– Я уверен, что с вашей семьей ничего не случится. В конце концов, Вена – город крупный. В газете сказано, что бои сосредоточены в одном месте. Вряд ли они затянутся.
Бергманн покачал головой:
– Это только начало. Сейчас что угодно может произойти. Гитлер получил желанный шанс: несколько часов – и он развяжет войну.
– Не посмеет, Муссолини его сдержит. Вы читали, что писал римский корреспондент «Таймс»?..
Бергманн задрожал всем телом и, беспомощно всхлипывая, спрятал лицо в ладони. Наконец он ахнул:
– Я так боюсь…
– Не надо, Фридрих. Прошу, не надо.
Немного погодя он слегка оправился. Поднял взгляд, затем встал и принялся расхаживать по комнате. Долгое время царила тишина.
– Не получу вестей к вечеру, – внезапно и решительно произнес он, – уеду.
– Фридрих…
– А что мне остается? Выбора нет.
– Вы ничем им не поможете.
Бергманн вздохнул.
– Вы не понимаете. Разве можно в такое время бросить семью? Они и так настрадались… Вы очень добры, Кристофер. Кроме вас, у меня в этой стране друзей нет, однако вы не понимаете. Вам никогда и ничего не грозило, ваш дом в безопасности и защищен. Вам не понять, каково это быть в изгнании, на чужбине… И мне ужасно стыдно, что я сижу тут, в тепле и комфорте.
– Вряд ли жена и дочь хотели бы вашего приезда. Они наверняка рады, что вы в безопасности. Вы лишь скомпрометируете их. В конце концов, о ваших политических взглядах многие знают. Вас могут арестовать.
Бергманн пожал плечами.
– Все это не важно. Вы не понимаете.
– К тому же, – опрометчиво продолжил я, – вам не дадут бросить картину.
И тут уже Бергманн не выдержал и взорвался.
