Я смогу. Я вытащу из него того мужчину, который
прячется за всеми своими стенами. И тогда...когда он
будет передо мной реальным, я скажу ему, как глубоко
он мне дорог.
Thirtieth
— Кто это был? — интересуется Ник, а вилка с
кусочком мяса замирает прямо перед моим ртом.
— В каком смысле? — я натянуто улыбаюсь и
насильно заставляю себя продолжить ужинать в этой
ненавистной тишине, как и последние двадцать минут.
— Тебе кто-то позвонил, ты выключила телефон и
теперь молчишь, — он отодвигает тарелку и
откидывается на стуле, подхватывая пальцами бокал с
вином.
— Отец, — я упираюсь гипнотизирующим взглядом в
полупустую тарелку и глубоко вздыхаю.
— Мишель, ты же прекрасно понимаешь, что у тебя
могут быть...нет, будут большие проблемы с твоим
отцом из-за меня? — его голос настолько серьёзен, что я кривлюсь на него, не желая продолжать этот
колючий разговор.
А что мне делать? Я хочу быть с ним, не могу
разорваться, и я выбрала Ника, как главного человека
в моей жизни. У меня нет выбора. Никакого выбора, только наступить на семейные ценности, отцовский
авторитет и поступить так, как я сама хочу. Ведь
раньше я только плыла по холодному течению, и
руководили этим потоком мои родители. А
сейчас...сегодня я решаю сама за себя. Я готова взять
ответственность за свои поступки.
— Это мои проблемы, — я передёргиваю плечами и
поднимаю голову, невидящим взглядом смотря на
огоньки пламени в камине напротив.
— Крошка, — выдыхает Ник, а я сжимаю зубы от
глухой досады на его нежный тон.
— Мишель, — уже громче зовёт он меня, и я, нехотя, поворачиваюсь к нему.
— Ник, какая разница, кто мне звонил, какие будут
проблемы у меня? Я сама разберусь с ними, тебя это
не касается, — довольно резко произношу я, а он
крепче сжимает ножку бокала.
— Снова, — он усмехается и поднимает голову к
потолку. — Снова, черт тебя возьми, не касается!
— А что...что ты можешь сделать? Ничего, поэтому
прекрати так возмущаться и давай продолжим
ужинать, — я прикрываю глаза на секунду, а мой голос
звучит пусто и обречённо, потому что сил больше не
осталось спорить с ним. — Я разберусь.
— Как? Расскажи мне, как? — властно требует он, впиваясь в меня характерно острыми говорящими
глазами.
— Скажу, что была у Сары. Это не впервой. Скажу, что
батарея разредилась, или же придумаю что-то ещё, — перечисляю я, а он прищуривается, наблюдая за
моими нервными действиями, такими как
прокручивание бокала пальцами.
— Вы с ней помирились?
— Нет. Но это не помешает мне соврать, — пожимаю
я плечами.
— Почему? Ты до сих пор ей ничего не простила? Я же
говорил тебе...
— Хватит, Ник! И почему ты так защищаешь её?
Почему так стоишь на её стороне? Бесит, — перебиваю я его и отшвыриваю от себя салфетку, бросая её на стол.
— Мишель, тебе не стоит ревновать к Саре. Тебе
нужна она, вы знакомы слишком долго, чтобы
обходиться друг без друга, — его авторитетный тон с
сурового меняется на более ласковый, но это ещё
больше выводит меня из себя.
Мне ужасно хочется расплакаться от вопиющей
несправедливости. Почему? Почему он так к ней
относится? А я неоднократно получаю от него только
дерзкую агрессию, изредка грубую ласку и совершенно
непонятное будущее? Что между ними было или же
осталось?
Обида. Она, как кислота, разъедает глаза, что они
слезятся. У меня есть возможность спрятать слезы, лишь отвернувшись от него, а лучше убежать. Только
вот я не хочу больше бегать.
— Я не желаю больше говорить о ней. И мне
противно. Да, Ник, знаешь, мне противно постоянно
слышать, с какой ты особой нежностью говоришь о
ней. Мне неприятно неоднократно сравнивать это
отношение к ней и ко мне. За что? Почему со мной ты
не можешь быть таким же, как с ней? Почему не
смеёшься со мной, не сидишь в ресторане...забудь, — я отмахиваюсь от него и подскакиваю со стула.
Во мне бушует адреналин так сильно, что хочется
взять, например, вазу и немедленно бросить в него.
Или попрыгать. Необходимо деть куда-то эту
чрезвычайно неприятную дрожь тела.
— Крошка, какая ты опасная в период ревности, — его
глухой смех отдаётся болезненным стуком в висках, что я сжимаю руки в кулаки от неукротимой злости и
резко разворачиваюсь, идя в спальню.
Не знаю, что я буду делать. Не знаю, как
контролировать эти безрассудные чувства внутри. Это
неприятно и необычно. Они чужие, не для меня.
Любовь не для меня, она выбивает почву из-под ног, невольно заставляет разум отключиться и стать
отупевшей белкой, готовой за орешек продать душу.
Не могу и люблю.
Я останавливаюсь посреди спальни, и вся злость
мигом улетучивается. Веду себя, как избалованная
принцесса, которой не разрешили съесть кусочек
торта. И от этого теперь стыдно. Я сажусь на постели
и рассматриваю свои кеды...его кеды, которые он
купил мне. Кем я стала? В кого быстро превратилась?
Разве об этом я мечтала?
Моя безнадёжная любовь к нему постепенно
разрушает меня по кусочкам, делая совершенно
неадекватной. Как люди так живут, да ещё и радуются
этим чувствам? В них нет ничего необычайно
красивого.
— Успокоилась? — мягкий сочный голос раздаётся от
двери, а я даже не поднимаю голову, чувствуя себе
ещё больше идиоткой.
— Это ты виноват, — бубню я себе под нос.
