Ричарда уже разбудила. Он уши тебе надерёт, — возмущается хозяйка кафе, а Ник издаёт смешок.
— Мне нравится, когда ты копошишься. Это мне
всегда нравилось, — я вижу, что он улыбается, но в
его тоне такая грусть, что я непроизвольно, лишь бы
стереть это из его души, беру его за руку.
— Несносный мальчишка. Ты всегда был таким и
оставайся. И я так рада, что ты заглянул к нам, да ещё
и с Мишель. Ведь Эмбер последний раз жаловалась, что ты гей, — смеётся Жаклин.
— Пусть так и думает, мне спокойнее. До скорого, — кивает сдержанно Ник, и я прощаюсь с Жаклин, следуя
за ним, тянущего меня к выходу.
Мы садимся в машину и вливаемся в поток машин.
— Я не знала, что ты тут жил...ты не говорил, — тихо
произношу я, отрывая взгляд от улочек, выполненных
во французском стиле.
— Да, потому что в то время...что ж сейчас расскажу, если хочешь, — он бросает на меня тяжёлый взгляд, и
я могу лишь кивнуть.
Я знаю, ведь я дура знаю, насколько ему сложно
говорить об этом, но не делаю никаких попыток
оборвать его, сберечь душу и не разорвать мою. Я
ничего не могу с собой поделать, я хочу знать, что
привело его в такую жизнь. Жизнь одиночки с тёмным
наслаждением и любовью к садизму.
Ник паркуется и выходит, помогая и мне выбраться из
спорт кара.
— И где мы? — спрашиваю я, пока мы идём по
тропинке мимо деревьев.
— Я привёз тебя к Ораторию Святого Иосифа, — отвечает он, указывая вперёд, и я поднимаю голову, видя огромный храм, самый известный во всей
Канаде, да и по всему миру.
— Надо же, какой он...намного больше, чем на
фотографиях, — восхищённо шепчу я.
— Да, только подниматься на коленях к нему не
будем, — отшучивается Ник, но я улавливаю
напряжение в его голосе и улыбаюсь ему.
Мы поднимаемся по ступеням к главным дверям, где
уже толпится большое количество туристов, да и
самих жителей, паломников. Я не молюсь...начала, как
только встретила его, но сейчас мне хочется
опуститься на колени и просить прощения за всё.
Внутри храма настолько красиво и даже магически
притягивает душу, что она замирает, впитывая аромат
ладана, а я прохожу к витражам и кресту. Ник идёт
рядом со мной молча, даже осторожно ступая, словно
он тут первый раз. Мы проходим мимо палочек, которые развешаны по стене и символизируют
исцеление монахом Андре. Останавливаемся мы у
стелы со свечами, и я перевожу вопросительный
взгляд на Ника.
— Тут хранится сердце Андре. Многие приходят сюда
за помощью, считая, что он до сих пор может
вылечить любого человека, будь он инвалидом или же
душевнобольным, — тихо рассказывает он, и я
всматриваюсь в свечи, излучающие, как мне кажется, сейчас силу, исходящую от сердца монаха.
— И моя мать была в их числе, — едва слышно
добавляет Ник.
— В числе больных? — спрашиваю я, но он
отрицательно мотает головой.
— Нет, в числе верующих, — сдавленно отвечает он и
разворачивается, уходя от меня широким шагом. Мне
удаётся догнать его только на выходе.
Ник начинает спускаться, а потом резко
останавливается, а я с ним. Он вздыхает, бросая
взгляд на Ораторий, и опускается на ступеньку, упирая
локти в колени и сцепляя руки в замок. Я
знаю...понимаю, как ему неприятно вспоминать это.
— Я был больным, она так считала, — грустно
усмехается Ник.
— Чем? — спрашиваю я, садясь рядом с ним.
— Я не был ничем болен, просто молчал, — он тяжело
вздыхает, я кладу руку на его сгиб локтя и сжимаю его.
Мне необходимо чувствовать его тепло и передать
своё сейчас.
— Ты молчал, потому что... — я предлагаю ему
продолжить, и он поворачивается ко мне с глазами
полными грусти и печали.
— Молчал, потому что не хотелось говорить. Не
хотелось даже открывать рот, чтобы его не смогли
использовать себе во благо. Возможно, боялся, мне
было десять. Мне не хотелось никому ничего
объяснять, оправдываться перед этими людьми, обсуждать это с психологами, работающими с нами.
Ничего не хотелось. Только тишины вокруг. Иногда она
так необходима, что ты молчишь, слушая только стук
своего сердца. А если бы я заговорил, то не смог бы
поддержать ложь матери, пытающейся отбелить его.
Хотя был он полным ублюдком. Я не мог открыть рот, приказывая себе заткнуться. С каждым днём всё
сильнее злясь на всех вокруг, собирая эту ярость
внутри, пока она не выплеснулась, когда я повзрослел.
Мама приезжала сюда и молилась, чтобы я заговорил.
Мы были тут, когда мне было одиннадцать и
двенадцать. Тогда мы и познакомились с Жаклин, она
была такой доброй и понимающей, что мне нравилось
смотреть, как она печёт, просто сидеть и слушать её
рассказы. Она спокойно принимала моё нежелание
говорить, а вот мать нет. Я слышал, как она плакалась
ей, и после второй поездки заговорил. Только вот
разговоров не находилось. Я редко подавал голос, хотя блестяще учился, а вот моё поведение было
ужасным. Драки, я постоянно дрался с мальчиками
старше себя. Та злость, живущая во мне, нашла
выход, и я не мог остановиться. Мне нравилось
смотреть, как мои противники истекают кровью. Хотя и
я получил немало.
Он замолкает, а я не могу дышать, лишь утыкаюсь
носом в его плечо и жмурюсь, прогоняя слезы от себя.
— Третий раз мы сюда приехали, когда мне было
пятнадцать. Мать уже не знала, что предпринять из-за
