Покатые, густо поросшие лесом горы к западу от Санта-Фе-де-Антьокия достигают в высоту восьми тысяч футов. Речушки и горные ручьи стекают в многочисленные, обрамленные крутыми склонами долины, далее в реки покрупнее, что впадают затем в большую реку Кауку, на берегу которой и расположен Санта-Фе — старинный испанский колониальный городок, основанный в 1581 году Хорхе Робледо. Городок маленький, население около восьми тысяч человек. Как и многие колумбийские города, он мог бы стать раем для туристов, если бы не вооруженные столкновения наркомафии, прокубински настроенные партизаны, боевики движения «Армия национального освобождения», революционного движения маоистского толка «Национально-освободительная армия» и просто бандиты — мужчины (и женщины), зарабатывающие на жизнь разбоем.
Архитектура города прекрасна, оштукатуренные белые дома под шиферными крышами, четыре церкви в простом, элегантном, традиционном испанском стиле. Имеется полицейский участок и размещен небольшой гарнизон солдат, призванных на службу главным образом из провинции Антьокия, но в целях собственной безопасности эти представители закона и порядка проявляют крайне слабую активность.
К западу от городка, на высоких холмах Ла-Круз расположено поместье и плантация площадью тридцать тысяч акров, на которой небольшая армия довольных жизнью и состоятельных крестьян разводит гвоздики и кокаиновые кусты. Местные жители называют поместье «Супружеская постель» или «Постель маршала» в честь конкистадора, испанского маршала, который, по слухам, построил это поместье как тайное убежище для себя и своей пятнадцатилетней невесты Изабеллы — дочери испанского колониального губернатора, решительно возражавшего против этого брака. Конкистадор и его молоденькая жена провели всю жизнь здесь, высоко среди поросших лесами холмов, при этом им тайно покровительствовал и защищал основатель города Санта-Фе Хорхе Робледо.
Исторической записи этой романтической истории не существует, как нет и поместья на всех картах и схемах этого района. Даже местные крестьяне и владельцы ранчо отказываются говорить о нем с посторонними людьми, а более настойчивые расспросы о его местонахождении представляют серьезную опасность для здоровья интересующегося.
Под наклонной черепичной крышей дома находится длинная веранда, а возле дома обустроено несколько расположенных уступом аккуратно подстриженных лужаек в английском стиле, с которых открывается вид на долину, где на расстоянии нескольких тысяч футов видны розовые черепичные крыши домов и верхушки церквей Санта-Фе.
На второй из лужаек в старинных деревянных креслах сидят за столом, покрытым белоснежной льняной скатертью, двое мужчин, между ними стоит графин с лимонадом. Один из них одет в белую хлопчатобумажную рубашку, в распахнутом вороте которой видно золотое распятие. Это Пабло Энвигадо. На втором мужчине — черный сюртук и круглая черная шапочка священника-иезуита. Священник довольно стар, ему уже за восемьдесят, его испещренное многочисленными морщинами старческое лицо несет на себе печать мудрости и усталости от жизни.
Они спокойно разговаривают, ведя непринужденную беседу, Энвигадо с большим уважением относится к священнику. Но, когда приближается кто-то из слуг или близких помощников хозяина, они замолкают, чтобы никто не знал предмета их разговора. Это отнюдь не первый визит старого священника, тайно посещающего человека, известного в этих местах, как дон Пабло. Об этой встрече несколько недель назад договорился человек, называющий себя Рестрепо).
Шпионы Пабло сообщили ему, что после тайных встреч с ним священник обычно направляется прямо в Медельин для бесед с умной и привлекательной женщиной, которую новый президент назначил советником по делам Медельина. Дон Пабло невозмутимо выслушал это сообщение своих информаторов, поблагодарил, а визиты священника к нему продолжились.
А на верхней лужайке в тени веранды сидят двое других мужчин, один из которых раза в два-три старше другого, оба усердно заняты работой, пользуясь при этом ручками, штемпельными подушечками, ксилографическими клише и увеличительными стеклами. У них восточные черты лица, типичные для вьетнамцев из района Хюэ, младший приходится старшему внуком. Оба носят очки с толстыми стеклами, а старшего украшает редкая козлиная бородка, что делает его похожим на буддистского мудреца.
Они принадлежат к семье Нги, чье мастерство подделки документов и денег восходит аж к VIII веку истории Вьетнама. ЦРУ завербовало в свое время пятерых фальшивомонетчиков из семьи Нги и поместило их в тайное убежище в Сайгоне, где они провели всю войну, искусно изготовляя северовьетнамские, китайские, русские паспорта и документы и, конечно же, деньги, потому что самым быстрым способом подрыва экономики государства является наводнение страны фальшивыми, ничего не стоящими деньгами.
