Великая четверка вершителей судеб и идейных соратников стояла в рядок, как на плацу. Они переглядывались между собой, озирались по сторонам, свекровь с восторгом рассматривала мою оранжерею цветов, потому что Куталадзе просто не знал меры. Он будто возвращал долг за все годы невнимания… И женщины это поняли, оттого и улыбались, смущенно прикрывая руками рты.
— Ну что вы стоите? — выдохнула я и отправилась мыть руки. — Не терпится же устроить обыск? Вперёд, мамули…
Но вместо того, чтобы помчаться по комнатам, женщины подошли ко мне, встали за спиной, пока я делала вид, что увлечена чайными парами в серванте. А после обняли. Крепко-крепко… Они уложили головы на мои плечи и тихонько заплакали.
У каждой были свои причины слёз. Свекровь – оттого, что мы снова вместе, а мама – из-за долгой разлуки. Всё я про них знала, каждый взгляд, каждую эмоцию могла считать и распознать. А что они знают обо мне?
Обида до сих пор гуляла в крови. И придушить бы её, спрятать, не потому что послушная, а потому что так проще, потому что это чувство омрачает день, когда я впервые услышала сердечко своего ребёнка.
— Самые жестокие в мире люди — родители, — раздался голос отца. Я не поворачивалась, а вот мамы отошли на шаг. — Мы требуем, ограничиваем, порой не замечаем того, что делаем больно. А ещё родители — самые любящие сердца. Ведь все это мы совершаем только ради вашего благополучия… Да, методы спорные, суровые и болезненные. Но это не специально!
Чего-чего, а подобного я не ожидала точно. Из руки выпала чашка… Я зажмурилась, ожидая, что она разлетится на миллион осколков, но фарфор лишь заскрипел, кружась по каменной кухонной столешнице.
— Кара, я вырос в семье, где слово «люблю» было под условным запретом. Я не слышал этого от отца, а мама тихонько шептала его перед сном, но только когда я был маленьким… Или пока это не услышал отец, я уже не помню, — тяжелые руки папы легли на мои плечи, рывок, и я оказалась прижатой спиной к его груди. — Мы виноваты… Мы очень виноваты перед тобой. И ты можешь сердиться, можешь выгнать нас. Но все равно знай, что ты наша единственная дочь, и что мы тебя любим.
Моё сердце взорвалось… Из глаз хлынули слёзы.
Мой папа сказал «люблю»?
Мой смурной, без меры строгий и невыносимо упрямый папа признался, что любит меня?
Я уже не плакала. Я рыдала, как маленькая девчонка. Целовала его теплые ладони, потиралась щекой о морщинистую кожу, оглаживала огромный перстень с черным камнем.
Любят…
— Кара, ты мой бриллиант. Идеальная огранка, совершенство внешнее и чистота внутренняя. А Нино… Ещё то видео, звонки знакомых, друзей, этот шквал шумихи, тонны сплетен… Я просто не мог поверить!
— Но… Но поверил, — захлёбываясь, прошептала я.
— А в плохое всегда верится проще. Ты злишься, негодуешь, думаешь, где совершил ошибку в воспитании! А потом происходит откат… Душа пустая, сердце сухое, потому что нет больше моего лучика. По выходным не звенит её смех, никто не тюкает по темечку с напоминаниями о записи к врачу, никто тихонько не оплачивает счета, не сидит в моём кресле, свернувшись калачиком под клетчатым пледом. И тогда наступает реальность… В который осознаешь, что этот идеальный бриллиант воспитали совершенно неидеальные люди, — такого откровения, такого количества слов я никогда не слышала от папы. Не ощущала этих объятий, не чувствовала железобетонной опоры, за которой можно быть маленькой девочкой.
— Не прощай нас, Карина, — вдруг заговорила мама. — Слышишь, дочь? Не смей нас прощать! Я — мать! Я должна быть на твоей стороне, даже если в твоей ладони зажат нож! Я должна быть периной, жилеткой, сундуком с советами! А не тряпкой…
— Ты на мать не сердись, — хрипло рассмеялся папа и… о Боже! Он прилюдно, при всех обнял и её! Сгрёб нас в охапку, как букет любимых цветов, и начал целовать в макушки. — Это я… Всё это сделал я.
— Я люблю вас, папа и мама, — шепот продирался сквозь распухшее от спазмов горло. И озарение пришло так внезапно… А ведь я тоже ни разу не говорила этого своим родителям. Жалась, не могла надышаться, не могла поверить в реальность, но украдкой всё равно смотрела мужа.
— А я люблю вашу дочь! — прогромыхал Куталадзе. — Люблю!
Глава 49
Бедро обожгло горячим прикосновением.
Легкое, нежное, бережное.
Всего мгновение, а я уже снова счастлива. Снова улыбаюсь.
— Ты не спишь, — Левон прижал меня к себе, стиснул так, что грудная клетка жаром вспыхнула. — Кара, давай всех прогоним? Я хочу остаться наедине со своей женой и моим будущим ребёнком.
— Куталадзе, кого ты обманываешь? Трахаться ты хочешь со своей женой, а ещё встречать голышом курьера, жрать пиццу и смотреть кино, обнявшись на шкуре у камина, — я обернулась, обвила шею мужа руками, легонько поцеловала в подбородок. Его черные глаза горели пламенем… Таким ярким, искренним, согревающим.
— Да, ты права. А ещё я порядком устал от родителей… Кар, может, ты воспользуешься опцией женской мудрости и намекнёшь, что пора бы и честь знать?
