В это относительно мирное время резко возрос заокеанский спрос не только на американское сырье (строевой лес, табак, рыба, пушнина и даже лед), но и на готовые изделия и полуфабрикаты. Это привело к включению растущего числа американцев в рыночную экономику Британии, остальных стран Европы и их колоний в других регионах мира. В результате экономического подъема произошел не только крупный рост богатства, но и усиление неравенства в его распределении. Это круто изменило традиционные нормы человеческих отношений в колониальных общинах и подорвало обычаи взаимного уважения и поддержки, проповедуемые религиозными лидерами. Тому же способствовали естественный прирост населения, возросшая иммиграция и связанное с этим учащение числа различных эпидемий, особенно оспы. Усилились и бедствия, вызванные ухудшением отношений и вооруженными конфликтами с индейцами и французами на фронтире, куда устремлялось в поисках земли и других природных ресурсов растущее население британских колоний.
Все это побудило озабоченных религиозных лидеров и мыслителей колониальной эпохи заново рассмотреть в наступившем 18 веке смысл библейских заветов о любви к ближнему и призвать своих единоверцев и земляков вновь «пробудиться» к их исполнению. Среди лидеров и интеллектуалов той эпохи были не только упоминавшиеся ранее Коттон Мэзер, Уильям Пенн и Бенджамин Франклин, не порывавшие связи с метрополией, но и другие их современники и более поздние последователи. Они не только распространяли в главных городах колониальной Америки новое понимание религиозной благотворительности, но и вооружили ее активистов новым инструментом организации – благотворительными объединениями и обществами.
Именно в Бостоне и Филадельфии зародились те специфические формы благотворительной деятельности, что составили один из главных истоков современного волонтерства и филантропии в США. Коттон Мэзер из Бостона, опубликовавший в 1710 году свое «Творение добра», этот манифест новой благотворительности, был неутомимым инициатором продвижения волонтерских ассоциаций – по распространению книг, научных знаний, поддержке различных миссий, созданию школ и строительству молельных домов в бедных районах. Мэзер был первым американцем, избранным в британское Королевское общество (оно считается одной из самых ранних научных ассоциаций), и на него большое влияние оказали быстрый рост в английских городах благотворительных обществ. Его также воодушевили идеи философов и ученых британской (точнее – шотландской) эпохи Просвещения, настаивавших на свободе гражданских ассоциаций от правительственного и религиозного контроля.
«Европейский след» имел место и в деятельности Франклина, связанной с развитием независимых благотворительных ассоциаций. Обучаясь в 20-е годы 18 века в Лондоне профессии печатника, он смог познакомиться на месте с практикой многочисленных добровольных ассоциаций (а в их числе и с опытом масонских лож), создаваемых купцами и ремесленниками из стремительно растущего здесь среднего класса. Именно в Лондоне Франклин вступил в одну из местных масонских лож и, возвратившись в Филадельфию, стал инициатором создания первых американских лож, что привело к быстрому их распространению в колониях. Как утверждают многие историки, деятельность разветвленной сети масонских организаций сыграла впоследствии ключевую роль в продвижении идеи независимости колоний от Британии и подготовке американской революции.
Однако зарождение благотворительной активности и деятельности добровольческих организаций в колониальных городах не было единственным истоком будущего феномена американской филантропии. Другим важным его истоком стала проповедническая деятельность видных заокеанских и американских евангелистов в сельской местности, которая, перекинувшись затем в города, вызвала несколько волн так называемого «Великого Пробуждения».
Родившееся среди протестантов Европы в начале 18 века и принесенное позднее ее адептами на берега Америки, это евангелистское движение стало реакцией на бездушный рационализм религиозной практики во многих пуританских конгрегациях Новой Англии. Подобная практика неизбежно вызвала новую волну «протестантства», поскольку была поглощена, прежде всего, заботой о формальном соблюдении обрядов, правильном толковании догматов Священного Писания и соответствии им образа жизни верующих, а, главное – не допускала инакомыслие и свободу совести верующих.
