Старый Джек предпринял несколько безнадежных попыток найти работу, любую работу, но никто не хотел его брать, да к тому же зрение, с которым у него давно были нелады, совсем испортилось. Один раз он получил работу в крупной фирме, торговавшей продовольственными товарами, − носить по улицам рекламу. Его предшественник, старый солдат, был накануне уволен за то, что выпил в рабочее время. Эта реклама представляла собой два сложенные сандвичем щита и походила на ящик без дна и без крышки − этакий деревянный каркас, все четыре стороны которого затянуты материей с раскрашенной рекламой маргарина. Каждая сторона этого ящика или рамы была значительно больше, чем обычный рекламный щит − сандвич.
Линдену пришлось влезть в этот ящик и ходить с ним по улицам; две укрепленные на раме лямки стягивали его плечи и помогали таким образом держать все это сооружение. Когда он нес на себе раму, она здорово раскачивалась, особенно когда дул ветер, но внутри было два поручня, с помощью которых ее можно было удержать. Платили за эту работу восемнадцать пенсов в день, а ходить он должен был по определенному маршруту, взад и вперед, по самым оживленным улицам.
Поначалу рама не показалась Линдену такой уж тяжелой, но, по мере того как время шло, вес рекламы, казалось, все увеличивался, а лямки все сильнее натирали плечи. Кроме того, он испытывал жгучее чувство стыда, когда наталкивался на кого-нибудь из старых товарищей, а некоторые так даже смеялись над ним.
Линдену приходилось все время внимательно следить за положением ящика, и так как он был непривычен к такой работе да еще плохо видел, его несколько раз чуть не задавили. Его смущали насмешки других носильщиков реклам, бездельников, стоявших обычно у пивных, и мальчишек, которые кричали ему вслед: «Старый Джек в ящике!» Иногда мальчишки швыряли в раму всяческими отбросами, а однажды сшибли с него шляпу гнилым апельсином.
К вечеру он от усталости едва держался на ногах. Плечи, ноги, особенно ступни ног ужасно болели, и в довершение всего, когда он притащил свою рекламу обратно в магазин, к нему прицепился оборванный, грязный, налитой пивом старик с перекошенной от злости рожей. Это был старый солдат, которого накануне выгнали с работы. Он ругал Линдена последними словами, обвиняя, что тот «вырвал у него кусок хлеба изо рта», и при этом яростно размахивал кулаком прямо у него перед носом, угрожая, что разобьет ему в лепешку лицо. Весьма вероятно, он бы попытался привести свои угрозы в исполнение, если бы очень кстати не показался полисмен. Старик молниеносно затих и испарился.
На следующий день Линден уже не пошел на эту работу, решив, что лучше умереть голодной смертью, чем шататься по улицам с рекламой. После этого он утратил всякую надежду заработать − куда бы он ни приходил, везде было одно и то же: его не брали. И он просто слонялся на работу без всякой цели; время от времени он встречал старых товарищей, которые иногда приглашали его выпить, но случалось это не часто, потому что почти все они сидели без работы, без единого пенни в кармане.
ДЕТИ СОЛДАТА
А невестка Джека Линдена все это время была завалена работой. Она изготовляла блузки и фартуки для фирмы Светера. У нее было так много работы, что впору было подумать, будто наступил обещанный консерваторами золотой век либо протекционистская реформа стала свершившимся фактом.
У нее было Обилие работы.
Поначалу ей давали шить только самые дешевые блузки, за которые платили по два шиллинга за дюжину, но теперь ей редко заказывали их. Она так искусно делала свое дело, что ей стали поручать более тонкую работу, на которой она зарабатывала меньше. Правда, за дюжину ей платили прилично, но времени на такую работу уходило гораздо больше, чем на простую. Однажды ей поручили особый заказ и заплатили шесть шиллингов за одну блузку, но она просидела за этой работой четыре с половиной дня с утра до ночи. Даме, которая купила эту блузку, сказали, что она получена из Парижа, и взяли с нее три гинеи. Конечно, миссис Линден об этом не знала, но, даже если бы она и знала, это ничего не изменило бы.
Большая часть денег, заработанных ею, уходила на квартирную плату, и, случалось, на еду оставалось всего два или три шиллинга, а иногда и того меньше, потому что хотя работы было много, она не всегда была в состоянии выполнить ее всю. Рано или поздно наступал такой момент, когда сидеть за швейной машинкой было невыносимо − болели плечи, сводило судорогой руки, резало глаза. Тогда она оставляла шитье и занималась домашним хозяйством.
