Филипп IV Красивый. 1285–1314 полностью

До этого момента Филипп жил в тени своего отца. Хотя он был наследником короны, он уже прославился тем, что не интересовался бизнесом и учебой. Примат оценил его как "неграмотного", но он не говорит, что он был неграмотным, как пишут многие историки. Как и положено монаху Сен-Дени, Примат восхваляет его примерное благочестие, уважение к Святой Церкви и ее представителям, а также тепло поздравляет его с тем, что он удержал на месте советников Святого Людовика, в частности Матье де Вандома[25]. Однако он воздерживается от упоминания о благосклонности, которой пользовался Пьер де ла Бросс[26] с самого начала правления. Он предпочитает подчеркнуть набожность Филиппа, утверждая, что после смерти королевы Изабеллы он совершал покаяние, даже носил власяницу под кольчугой "для утоления и наказания своей плоти", постился и лишал себя мяса. Примат утверждает, что король придерживался этих привычек до самой смерти и "вел жизнь скорее монаха, чем рыцаря". В это трудно поверить! Но надо же было найти в нем какие-то достоинства, хотя бы для того, чтобы соответствовать обычаю! Примат добавляет, и это должно быть правдой, что Филипп "был полон хороших слов и хорошо говорил": это означает, что он легко выражал свои мысли. И что он не проявил "ни гордости, ни бобанства" (хвастовство, чванство, бахвальство) по отношению к своим баронам. Заключение Примата стоит процитировать: "Своими славными добродетелями, которые сияли в нем, он сохранил свое царство в мире во все дни своей жизни.

Лицо лежащего надгробного изваяния короля, которое можно увидеть в Сен-Дени, не менее иллюзорно, чем портрет, нарисованный Приматом. Это работа скульптора Пьера де Шелля[27]. Огромные глаза расположены отдельно от прямого, хорошо поставленного носа; рот широкий с сильно оттопыренной нижней губой; подбородок твердый, а шея круглая, как башня. Это царственное лицо, безусловно, напоминающее его, дышит силой, равновесием и волей. Но внешность и показная преданность Филиппа были лишь приманкой. У него была только внешность короля. Ему остро не хватало проницательности и решительности. Он был чрезмерно внушаем, импульсивен, неуравновешен, возможно подвержен колебаниям настроения. Его энтузиазм проходил столь же быстро, как и уныние. Отсюда непоследовательность его правления, отступления, катастрофические экспедиции. Правда, он был похож на своего отца и пытался подражать ему, но как плохая копия подражает своему образцу. Кроме вежливости и хорошей речи, он не обладал ни одним из качеств своего рода. Это не сразу стало очевидным.

Первые годы его правления были действительно позитивными и мирными, несмотря на противоречивое влияние королевы Маргариты и фаворита Пьера де Ла Бросса. Аббат Сен-Дени (Матье де Вандом) и советники Людовика IX, оставшиеся на своих местах, все еще сохраняли достаточное влияние на молодого короля, чтобы к ним прислушивались. Тогда стало ясно, насколько тунисский крестовый поход в конечном итоге был выгоден Капетинской монархии! В результате смерти Жана-Тристана графство Невер вернулось под власть короны. Последующие смерти Альфонса Пуатье и Жанны Тулузской, умерших бездетными, дали королю огромные территории: Пуату, Сентонж, часть графства Ангулем, Тулузен, Аженуа, Керси, Рурэрг и маркизат Прованс с их правами и зависимостями! Существовало опасение, что бароны Юга воспользуются началом правления Филиппа, чтобы попытаться восстановить свою независимость. Напротив, они поспешили выразить почтение представителям короля. Только Роже-Бернар, граф Фуа[28], оказал некоторое сопротивление. Вызванный в суд, он заперся в своем замке Фуа, крепости, считавшейся неприступной, и бросил вызов власти Филиппа, присягнув королю Арагона. Филипп не мог оставить это оскорбление безнаказанным. Он решил наказать Роже-Бернара, чтобы пресечь любой намек на всеобщее восстание. Он собрал свои войска и отправился в Лангедок; это была также возможность дать почувствовать власть своего нового сюзерена более чем непокорному населению, которое не любило "французов" и не скрывало этого. Роже-Бернар предпочел капитулировать, и Филипп III был достаточно умен, чтобы помиловать его после нескольких месяцев пребывания в плену. Король Англии, Генрих III[29], также представлял собой проблему. Он потребовал возвращения Аженуа и Керси, которая, по его словам, была предусмотрена Парижским договором 1259 года[30]. Это была лишь формальная просьба, тем более что Генрих III умирал, а его сын, будущий Эдуард I, воевал в Святой земле. Филипп ограничился вялым ответом, не отвергая официально требования Англии. Не было никаких признаков того, что он не останется верен духу и политической традиции Капетингов.