Петров посмотрел внимательно на Тюшнякова. Отчего-то ему захотелось дать карт-бланш этому моральному уроду, как осужденному перед казнью; послушать его, дать мучившейся душе высказаться. Мучившейся? Петров услышал разговор сидящего в коридоре Кольцова с какой-то дамочкой. Голоса их были приглушены. Дамочка иногда посмеивалась. Петров поджал губы и укоризненно помотал головой. Ему показалось, что даже лежащий перед ним недомокрушник может сказать вещи намного более глубокие по смыслу, чем его напарник в коридоре.
– Отложи ручку пока, капитан. По-человечески поговорим, а потом уже по-вашему, как там вам надо, по протоколу… Все запишем, как скажешь. Я-то уж никуда не денусь от тебя. Да и некуда мне.
– Ну окей. Чем вы хотели поделиться?
– Ты понимаешь, Петров, она была от меня без ума. Писала мне такие откровения в письмах. Мне такое никто никогда не писал. Она была особенная, понимаешь, капитан.
– Разве особенных хотят задушить, а потом бьют камнем по голове?
Взгляд Тюшнякова замер, будто он вновь вернулся в тот день. Он неотрывно смотрел в одну точку, куда-то на плечо капитана. Петров даже незаметно скосил глаза в ту сторону, но, так ничего и не заметив, вернулся взглядом к кровати подозреваемого.
– Она оказалась лгуньей! – вдруг крикнул Тюшняков. – Вся ее любовь ко мне вмиг улетучилась, как только она узнала, что писала письма не эмигрировавшему на запад Анатолию Червоткину, а мне, простому работнику почты в уральском захолустье, на которого она в реальности даже никогда бы не посмотрела. Вся ее любовь оказалась пустышкой, понимаешь, капитан? Наверняка она уже воображала, как переезжает в Америку, живет на берегу океана, попивает кенийскую арабику на террасе со звездно-полосатым флагом, развевающимся над ее чертовой, охерительно красивой головкой. А потом бац – и вот тебе, вместо выгодной партии жалкий почтальон в лоснящейся синей жилетке. Какая на хер тут любовь?
– И опять же – это не повод нападать…
– А ты прав, капитан. – Тюшняков зыркнул на Петрова. Взгляд его оживился. – Это и не было поводом. Думаешь, я не понимаю, что к отторгающей внешности можно привыкнуть? Легко! Я на своей шкуре испытал это. Но она так быстро отказалась от своих слов, от своих чувств, от своей любви… ко мне.
– Она писала не вам.
– Она даже не попыталась понять, приложить все те слова, что она читала, к моему рту. Представить, что это я их говорил. Это я проникал своим языком в ее чертов рот и трахал ее в каждом письме, я, понимаешь, капитан?
– Имела полное право не представлять.
– Да ей просто не хватило ее куриного мозга понять, какое счастье ее могло ждать со мной. Наши души соединялись и сплетались, они были созданы друг для друга. А она, сука, все взяла и испортила!
– Наверное, можно было просто вернуться домой. Она же не лишила вас семьи?
– Ты думаешь, я нужен вот им? – Тюшняков кивнул в сторону двери палаты.
– Думаю, вашим жене и сыну не все равно.
– Херня. Им всем на меня плевать. И всегда было. Вся жизнь Марины – это Антоша. Больной и несчастный. Сама того не подозревая, она заперла его в клетку своей заботы. Для меня там не осталось места, да мне и не надо оно было.
– А его? – Петров отчего-то сжал ручку так сильно, что кончики его розовых пальцев побелели. – Сына вы любите?
Тюшняков ничего не ответил, но через время добавил:
– А ее… я ведь так любил ее, капитан! Как никого и никогда раньше. Она внушила мне, что я чего-то стою. А потом взяла и забрала это ощущение. – Тюшняков вскочил с подушки и приблизился к самому лицу капитана. Казалось, еще мгновение, и Тюшняков схватит его за грудки. Сухие губы растянулись, оголив желтые зубы подозреваемого, глаза его смотрели, словно в самое нутро Петрова. – Взяла и забрала, капитан! Одним своим видом. До сих пор перед глазами это ее перекошенное лицо, которое выплескивает… нет, не океан страха, капитан, а бездну мерзкого отвращения. В ту же секунду мне захотелось сдавить ее тонкую шею так, чтобы она хрустела под моими пальцами! И этим сладким хрустом провозглашала на всю рощу, что она сожалеет о моей боли и принимает достойное наказание. Да, капитан, так и запишите, и это самое главное: я хотел наказать ее за то, что она лишила меня самого дорогого в моей жизни. Моей любви!
Петров смотрел Тюшнякову в глаза, но ничего к нему не чувствовал. А потом сам собой вырвался вопрос:
– Вы сожалеете о чем-нибудь?
– Только об одном, – шепотом прохрипел Тюшняков, отсаживаясь обратно к спинке кровати. – О том, что пацан в тот день пошел именно через Филькину кручу.
Лицо Тюшнякова исказилось горем. Он безвольно повесил голову и затрясся.
От хирургического отделения к соседнему радиологическому корпусу тянулась серая асфальтовая дорожка. Вдоль нее по обеим сторонам росли высокие стройные сосны. Рядом с лавочками ютились урны, выкрашенные свежей красной краской, глянцевато поблескивающей на солнце. Где-то вдали орала сирена скорой помощи.
