– Курите? – услышала Марина знакомый голос за спиной. Она обернулась: на нее снизу вверх смотрела низкорослая казахская уборщица, мать мальчишки, который оказался свидетелем преступления. Марина перестала рыться в сумке.
– Не могу найти сигареты.
– Держите! – Уборщица протянула Марине открытую пачку.
Марина постояла в нерешительности, а затем, кивнув, медленно вытащила одну сигарету. Марина глянула мельком на стоящего рядом сына. Антон, раскачиваясь, смотрел в одну точку. Из его наушников доносился тихий стрекот музыки. Марина чуть отвернулась от него и чиркнула зажигалкой.
– А вы? – Марина выпустила густую струю дыма.
– Я не курю.
Марина зыркнула на уборщицу и сделала новую затяжку.
– Я еще кормлю ребенка. Пачка так и валяется в рюкзаке. На всякий случай.
Уголки губ Марины тронула еле заметная улыбка.
– Мадина. – Уборщица вытянула перед собой худую лапку с тонким запястьем.
– А мое имя вам, наверное, уже сказали следователи. – Марина пожала плечами.
Мадина кивнула и тут же добавила:
– Удивительно, насколько вы близки с сыном, Марина. Я иногда вижу вас… как вы гуляете в парке… Все время вместе… Даже чувствую себя виноватой, что не могу так много проводить времени с Исааком.
– Мой сын болен.
– А что с ним?
Марина ничего не ответила и снова затянулась.
– Простите, что лезу с расспросами, – замялась Мадина.
– Если без подробностей, расстройство психического характера. Он спокоен, когда слушает музыку. Без нее его накроет припадок. Антоше всегда нужно чувствовать ритм. Мелодии, шагов, повторяющихся действий.
– Вас, наверное, это изматывает?
– Что вы! – Марина выбросила недокуренную сигарету, достала из сумки влажные салфетки и тщательно отерла пальцы. – Я люблю сына, он не может меня выматывать!
– Простите, но это нормально – раздражаться…
– Не понимаю, о чем вы.
– Испытывать ярость и злость даже к самому родному и близкому человеку можно. От этого никто не станет плохим.
– Не несите чушь! Дети – наш крест. И мы должны нести его до конца дней наших. Вам просто повезло больше…
– Никто не ваш крест. Ни дети, ни муж, только вы сами себе крест.
– Да вы эгоистка! Думаете только о себе!
– По крайней мере, у меня есть выбор…
– Извините, нам с сыном пора. – Марина отвернулась от Мадины и схватила под локоть Антошу.
– Мне жаль, что с вами все это произошло… – где-то за спиной ответила Мадина.
Марина стояла под руку с сыном на крыльце и не двигалась. Закрыла глаза. Подсвеченные слепящим солнцем, веки изнутри полыхали воспаленно-красными пятнами. В уши заливались птичьи трели и галдеж ближайшего перекрестка. Кончики пальцев перебирали гладкую шелестящую ткань куртки сына. Марина мягко потянула на себя Антона. Он отдернул руку. Марина открыла глаза: Антоша как ни в чем ни бывало качал головой в такт музыке. Марина тяжело задышала, в голове запульсировало, глотка будто медленно сужалась, перекрывая доступ к кислороду. Глаза Марины вытаращились. Она обернулась, но на крыльце уже никого не было.
– Антон, пора! – Марина сглотнула, снова взяла сына под руку и аккуратно повела его к выходу с территории больницы. Из открытого окна на втором этаже вслед удаляющейся паре троекратно пропищала отработавшая микроволновка.
Когда они вышли из трамвая, зарядила колкая морось. От остановки до дома нужно было идти не меньше пятнадцати минут. Антон даже и не пытался ускориться, он шел ровно так, как и всегда, короткими шагами и медленно. Холодные капли сыпались копьями на непокрытую голову Марины, мочили щеки и голые кисти рук. Порывистый ветер лапал ее под курткой.
– Пойдем же скорее! – она толкнула сына вперед.
Марина пыталась обходить лужи, но ей это едва удавалось. Тряпичные кроссовки с каждым шагом набирали все больше воды. Через сотню метров набряклые найки стали мерзко хлюпать. Холодная влага поднималась все выше по ступням, растекалась реками по телу и, казалось, вот-вот затопит Марину изнутри. Она уже ничего не видела вокруг, все ее существо превратилось в одно сплошное чавканье. Стиснув зубы, Марина крепко держала Антона под руку и считала шаги. Через сквер, мимо магазина, дальше по узкой грунтовке между сгоревшими бараками бомжей и стройкой – до самого их дома, торчавшего белой свечкой на фоне темного хмурого неба. Капли били по голове. Били, били, били. Марина все никак не могла отделаться от чувства, что она тает под этой водой, исчезает, как затертый шагами прохожих рисунок, начерченный мелом на асфальте. Марина глянула на сына: Антон довольно улыбался. Из наушников его доносилась бойкая трескотня громкой музыки.
Почти у самого дома Антон дернул Марину так сильно, что она, чтобы не свалиться в огромную лужу, прыгнула в сторону и вляпалась ступнями в вязкий, еще не поросший травой газон. Выбираясь из бурой трясины, Марина набрала на кроссовки липкие комья земли.
