– Сколько сегодня было?
– Нисколько.
– Паха, че, на? А Настюху на че кормить, а?
– Встань с дивана и свари еды нормальной. Хотя бы макарон. Ведь есть же. Ты женщина или бомжара какая-то?
– Да ты совсем попутал, что ли, Пах? Куда мне встать, я еле хожу.
– Тогда надо и ее отдать. Так лучше будет. Для всех.
– Да ты что? Отец хренов, как отдать? Она ж наша!
– Дура, так ей же самой лучше будет. Подумай о дочери, на!
Губы Наташи затряслись. Одутловатое лицо искривилось так, что глаза стали совсем щелками. Наташа по-детски захныкала.
– Совсем долбанулся… Настюху отдать. Дитяко родное… Изверг ты, а не отец. Это тебя надо отдать! Сделать тебе… как его… харакири, на! И в лес. Земле тебя отдать, изверг, а!
Паха прыснул.
– Предать!
– Чего?
– Не отдать земле, а предать, дурында.
– Ах ты чухон! – Наташа снова кинулась на Паху, но била его теперь слабо. Кулаки поднимались и шлепались хилым камнепадом на старый коричневый свитер. Вдруг Паха поймал руки жены и со всей силы затряс ее:
– Я сказал, тебе… что
Настя заверещала из детской комнаты. Наташа вырвалась из жгущего запястья захвата и, плюнув Пахе в лицо, поковыляла к дочери.
Когда через время она вернулась, Паха уже перешел из коридора в зал, где они обычно отмечали какой-нибудь праздник с бездомными друзьями. Большую часть комнаты занимал огромный раскладной стол. На нем грудились тарелки, усыпанные пеплом и окурками, пустые бутылки, кружки с коричневым налетом и сколотыми краями и куча других непонятных и ненужных Наташе вещей. На подоконнике маячил пластмассовый горшок с засохшей веткой. Помимо этого, в комнате были диван, телевизор, который никогда не включался, две табуретки и шкаф с книгами Наташиной матери.
Наташе стало настолько безразлично ее окружение, что вся эта обстановка давно превратилась для нее в одно сплошное серое пятно, которое и было ее реальностью. В комнате иногда что-то появлялось, но Наташу это особо не удивляло. Даже если это что-то ходило, гоготало, опрокидывало в себя стакан с чем-то пахучим, а потом, кряхтя, утирало рот и порой, пока не видит Паха, щипало ее за задницу.
Сейчас дверцы книжного шкафа были открыты. Паха больше не выглядел пьяным, он стоял на ногах уверенно и казался даже чем-то чересчур озабоченным. Указательный палец его правой руки медленно плыл вдоль цветных корешков, потом резко останавливался. Тогда Паха хватал заинтересовавший его томик и, пролистав пару страниц, либо возвращал книгу на место, либо швырял ее на пол. По всему залу валялись обрывки страниц, куски переплетов и пустые корки обложек.
– А все же твоя мамаша была хорошей училкой и знала толк в литературе, – сказал Паха, не оборачиваясь, будто почувствовал Наташу спиной.
– Ты че, Пах! Где ты и где книги, а?
– Обижаешь, на! Я любил читать. До того, как мы… ну эта…
– Завалили Санька?
Паха обернулся и прожег ее взглядом:
– Че мелешь, дура!
– А че не так?
Паха покачал головой.
– Я не убивал Санька. И ты не убивала.
Наташа откинула назад голову и затряслась от хохота.
– Да ну, на! А че он тогда под машину кинулся, а, на?
– Это была случайность. Ну бывает так, Натах!
– Он увидел нас вместе и побежал на дорогу. Это мы его убили, Пашуня! Да-да-да! И я, и ты. Мы убийцы.
– Заткнись! – крикнул Паха. Его трясло, он медленно вернул на полку книгу, которую держал в руках. Повернулся к Наташе и произнес, выделяя каждое слово: – Мы. Не. Убийцы.
– И это все моя мать, твоя любимая учителка по литературе, виновата. Это она меня сделала такой.
– Какой – такой?
– А ты не знаешь, Пашуня, не? Такой, которая кидается на каждого, кто проявит хоть чуточку тепла. Моя мамаша лишила меня отца, сдвинутая на всю голову психопатка… Если бы не она, я бы не бросила Саньку и не посмотрела бы на тебя в тот вечер.
– Да ну на!
– Да!
– Какого хрена ты вообще вытаращился на меня тогда?
– Я… я… ты мне нравилась…
– Да ну на!
– Я серьезно, Наташ, ты ведь знаешь это…
– А Саньке я не нравилась, он любил меня, понимаешь, Паха?
– Ах ты ж, тварина!
Паха подскочил к ней, схватил за плечи и стал отчаянно трясти. Комната заметалась в глазах Наташи.
– На меня! – заорал Паха. – На меня смотри!
Лицо его было заросшим, изрубленным морщинами. На всклокоченных волнах темных волос белели седые нити. И без того черные глаза сверлили ее гневом и отчаяньем. Внутри Наташи вдруг что-то щелкнуло, вскрылось, как давно ноющий нарыв или никак не желающий лопаться старый вялый воздушный шарик.
– Если бы он только остался жив тогда, Паша… – Из глаз Наташи полились быстрые крупные капли. – Если бы только не умер…
– Если бы он не умер… умер бы я…
Наташа опять зашлась в громком хохоте. Хватка Пахи ослабла на плечах жены. Он брезгливо откинул ее и снова пошел к шкафу.
Отдышавшись, Наташа подняла на мужа голову:
– Отчего бы умер-то, а?
Паха молча листал первую попавшуюся книгу, даже не задерживаясь глазами на строчках.
