– Может, от любви, а? – Наташа продолжала. Голос ее резал комнату на лохмотья. – Да хрена с два! Ты меня никогда не любил. Тебе просто захотелось обыграть его. Стать лучше. Тебя раздражало его преимущество, его превосходство. Во всем. В мускулах, в уме, в силе духа, на! Да! Во всем и всегда Санька был лучше тебя! А тут на-те, Наташенька появилась. Тихоня такая, дочка литераторши, влюбилась в твоего лучшего друга. И как же это не в тебя, а? И здесь Пашуту обскакал Санек.
Паха замер. Он поднял взгляд и сверлил им забитые книгами полки.
– А знаешь… Да… Ты права во всем. Во всем, кроме одного.
– Не, не, не… Нет.
– Да, Натусечка! Да, я любил тебя с самого первого дня, как ты появилась в нашей школе. С самого первого, на хрен, взгляда.
Наташа по стене осела на пол. Она свесила голову на грудь и заплакала еще сильнее:
– Зачем? Зачем? Ведь он был твоим другом. Почему ты не оставил нас в покое, не перетерпел?
– Он умер не из-за моей любви к тебе.
– Но он умер.
– Но не мы!
– Я не знаю.
– Посмотри, на какого ты стала похожа! А дети. Как ты можешь так с ними?
– Это все из-за него.
– Ты готова кого угодно обвинить… Мать свою, меня, даже Санька, но только не себя. Ты одна у нас страдаешь вот уже двадцать лет. Ты одна бедная и несчастная, на.
– Ты не лучше, на.
– Зря ты так, Натулечка.
– Это я зря? – Наташа подняла мокрое помятое лицо, и в нем Паха увидел подступающую к осени зиму.
Паха еще немного посверлил взглядом жену, потом махнул рукой и вышел в коридор.
– Давай-давай! – захрипела заплаканным голосом Наташа. – Иди давай! Никому ты не нужен.
Паха натянул пуховик, скользнул в стоптанные ботинки и, громко хлопнув входной дверью, пропал в подъезде.
– Давай-давай! – еще раз, уже тише, почти шепотом произнесла сама себе Наташа. – Никому ты не ну…
На плечи упала мертвая тишина. Тело сковывало холодом и неподвижностью. Из кухни доносилось лишь тиканье часов, из детской – покряхтывание Насти.
Щеки Наташи вдруг обожгло морозом, а руки зачесались так, что, казалось, стоит к ним прикоснуться, и раскаленная кожа тут же начнет слезать кусками.
Наташа глянула на угол комнаты и увидела, что прежде ровная линия стыка стен разорвалась и поехала вправо. Будто кто-то отсек острым лезвием часть комнаты, и она, как мягкий торт-мороженое, стала медленно плыть в сторону и оседать. Внутри Наташи жгло так, как если бы гигантское лезвие вместе с комнатой случайно зацепило и ее, и теперь стоит ей неосторожно шевельнуться, как верхняя часть тела вместе с костями, мышцами и внутренними органами так же начнет по ровному срезу сползать в сторону.
Она умирает? Наташа поднялась под потолок и увидела, как все поменяло форму, преобразовалось. От этого закололо в подушечках пальцев и засосало под ложечкой. Если бы она сейчас распалась на атомы, они бы смешались с атомами стен, и никто ничего бы не заметил. Вокруг были бы лишь руины, гора бетонных кусков с остатками рисунков прошлого, которые примутся изучать и исследовать уже другие, кто-то на порядок выше.
Наташа глянула вниз, посмотрела на себя сидящую на полу в коридоре, такую маленькую, жалкую, больную и старую, и ей стало себя невыносимо жалко. Она поняла, что поменялась не тогда, когда ушел папа, и не тогда, когда умер Санька Реутов, и не тогда, когда она влюбилась в Паху, и даже не тогда, когда мама променяла ее, Наташеньку, на другую дочь, а сейчас, когда оказалась один на один с черной морозной пустыней своей души. И там, под потолком, ей отчего-то так сильно захотелось согреть саму себя, обнять, пожалеть и плакать. Плакать много-много дней, чтобы затопить пол, чтобы вода поднималась выше, до середины комнаты, и еще выше, до потолка, и еще выше, чтобы ее скукоженное тело вытолкнуло потоком наверх, к небу, к чистому, светлому, ясному. Где есть все, кого она когда-то любила. И да, пусть там даже будет Паха, Пашута, Пашенька, пусть приходит. Пусть любит, и она будет его любить. Только бы не мешал этот шум. Почему он все нарастает и нарастает, как при начинающемся камнепаде? Сначала Наташа пыталась увернуться от мелких камушков, сыплющихся с горы с гулким шорохом, потом камни покрупнее стали врезаться в тело. Вот один остро кольнул в плечо, потом другой саданул по щеке, а третий ударил так сильно, что развернул Наташу спиной к горе. Камни все летели, свистели, плакали Настиным голосом, сильнее и сильнее, пока не подогнали Наташу к пропасти и не заставили держаться на самом краю на кончиках пальцев. А потом Настин голос в горах затих. И Наташа хотела выдохнуть, но маленькая круглая галька вдруг оторвалась от скалы и, срикошетив от большого валуна, выстрелила Наташе в спину, мягко подталкивая ее в бездну.
– Паха, Пашута, Пашенька. – Наташа махала руками, как птица крыльями, в бесконечной черной яме, считая секунды до столкновения с неизбежным дном.
Снег продолжал сыпать. Одевал деревья, скамейки и провода в белые пушистые шубы. Казалось, виновником снежного безумства был фонарь. Он стоял на одной ноге и плевался, плевался из своей оранжевой воронки света, как из пушки, взбесившимися снежинками.
