Мужчина увидел ее и завыл еще сильнее. Зыркая на медсестру исподлобья, он медленно встал со скамейки. Поднял руку с камнем и замахнулся. Зинаида Григорьевна аж присела от страха, но медсестра даже бровью не повела.
– Тише, тише, Пирогов, тише! – совершенно будничным тоном сказала она, как будто в нее ни при каких обстоятельствах не мог прилететь камень. – Все в порядке.
Медсестра подняла широкие, чуть красноватые ладони, словно уверяя пациента, что не тронет его.
Пирогов недоверчиво посмотрел на нее, выкатил нижнюю губу и помотал головой. В поисках поддержки он время от времени поглядывал на своих товарищей, но те либо отворачивались, либо нарочито активно принимались теребить то рукава, то воротники, то пуговицы.
Оставшись один на один со своим горем, Пирогов всхлипнул и безвольно опустил руку. Из его разжавшихся вялых пальцев в мягкую траву глухо упал камень.
Из главного входа друг за другом выбежали два санитара.
Пирогов кинулся в кусты гортензии.
– Ребят, давайте! – Медсестра кивнула санитарам, достала из кармана халата конфетку и, пошелестев фантиком, закинула ее в рот.
И хотя Пирогов достаточно бодро нарезал петли возле двух кустов гортензии, его поймали быстро. Не прошло и минуты, как из нежно-салатовой листвы показались участники догонялок. Сначала первый санитар. Довольный и лоснящийся от пота, он активно хлопал себя широченными ладонями, отряхиваясь от травы и грязи. А следом, как главный герой фильма, вышел второй. На его громадных предплечьях, рельефно обтянутых тугими рукавами медицинской формы, лежала хрупкая фигурка Пирогова. Его руки и ноги болтались, словно у неживого. Веки были сомкнуты. И лишь тихий скулеж давал понять, что в теле Пирогова все еще теплится жизнь. Участники устроенного представления прошагали мимо всех остальных и скрылись в темном проеме главного входа.
«Как тряпка!» – вдруг ни с того ни с сего прозвучало в голове у Зинаиды Григорьевны, и она даже устыдилась самой себя за такую дикую примитивность. На автомате Зинаида Григорьевна закусила губу и отвернулась.
Взгляд уткнулся в шеренгу колясочников. Только сейчас Зинаида Григорьевна заметила, что ее приятельница отсутствует, а на коляске, рядом с женщиной в красном берете, теперь сидит улыбчивый грузный мужчина с густыми черными бровями.
Зинаида Григорьевна еще раз пробежалась глазами по всем коляскам – подруги нигде не было.
– А-а-а… – сорвалось у нее с губ.
– Сомова-то? – ответила тут же медсестра, будто прочитала мысли Зинаиды Григорьевны. – Умерла в прошлую пятницу.
Зинаида Григорьевна быстро заморгала.
– Да, да, помню. Вы же к ней ходили, да?
Зинаида Григорьевна кивнула и, не в силах вынести шокирующую новость, закрыла рот ладонью.
– Да-а-а… – Медсестра кивнула. – Так неожиданно. Разрыв аневризмы. К сожалению, от этого никто не застрахован.
– Да, п… понимаю, – наконец смогла произнести Зинаида Григорьевна и, чуть подумав, добавила: – Но где же сейчас она?
– Она… э-э-э… ее тело из морга забирали родственники. Думаю, уже и похоронили даже.
– Я думала, у нее никого не было.
– Нарисовался внучатый племянник. Предоставил документы. Мы проверили, не переживайте.
– Все равно как-то это…
– Да… Мне жаль… Вы в порядке? Вам точно не нужна помощь?
Медсестра пристально посмотрела на Зинаиду Григорьевну.
– Да, да… просто и правда неожиданно…
– Да.
– Немного посижу тут на скамейке и пойду, можно так сделать?
– Да, конечно. Но только до окончания времени посещений. Потом территория интерната закрывается. И вам нужно будет уйти.
– Да, да… я чуть-чуть. Мне бы перевести дух…
Медсестра еще немного постояла рядом, а потом в кармане ее халата что-то завибрировало.
– Мне пора, – сказала она и зашагала широкими шагами к корпусу интерната. На половине пути медсестра обернулась, приставила одну руку к другой и постучала по запястью, показывая Зинаиде Григорьевне, чтобы не забывала о времени.
Зинаида Григорьевна подошла к скамейке, стоящей напротив шеренги с колясками, и села, чтобы немного успокоиться. Новость о смерти пусть и не близкой, но подруги, человека, которому она отдавала частичку своего тепла, разбила ее. Зинаиду Григорьевну накрыло странное чувство, будто от нее оторвали кусок и теперь в теле зияет дыра, которая, нет, не болит, но мешает ощущать себя как раньше. Словно после смерти этого человека ее собственная смерть приблизилась к ней. Это и тревожило, и радовало одновременно. Не то чтобы Зинаида Григорьевна хотела скорее умереть, совсем наоборот. Но чем больше знакомых уходили в иной мир, тем крепче становилась ее уверенность, что, попади она туда следующая, ее хотя бы кто-нибудь там встретит и она не будет одинока.
