— … привези мне злат-венец, весь самоцветными камнями изукрашенный, чтоб горели они день и ночь голубыми огнями подводными! Мне на гордость, всем на удивление!
— Постараюсь, поищу, Гордеюшка! — подумав, ответил Степан Емельяныч. — Моря жемчужные лежат у меня на пути. Будет у тебя злат-венец!.. А ты что прикажешь, дочка Любавушка, белая лебедушка?
Пышнокудрая Любава, отстранив Гордею, бросилась перед отцом на колени, нежной щечкой к его руке прижалась.
«Ах, притвора противная! Что же она загадает?» — завистливо подумала Гордея.
— Не милы мне камни самоцветные, не нужен мне златой венец, — умильно ворковала Любава. — Привези ты мне безделицу — сквозное зеркальце хрустальное, пусть на нем оправа оловянная, мне все едино! Но в зеркальце секрет, — оглянулась Любушка-Любава на Гордею, торопливо зашептала на ухо отцу, — чтоб, глядя в зеркальце, я никогда не старилась, чтоб девичья краса моя вовек не увядала, не терялася!
— Трудная задача, — засмеялся кормчий, — но слыхал я про такое зеркальце, слыхал, хотя своими-то глазами и не видывал! Жди, Любавушка, не огорчайся! Город хрустальный лежит у меня на пути, много в нем мастеров знаменитых! Будет зеркальце!.. А теперь твой черед, дочка Настенька!
Подняла голову Настенька. Сквозь слезы улыбнулась.
— Ничего мне, батюшка любимый мой, не надобно! Только сам будь здоров-невредим. Одного я желаю тебе: ветра попутного, моря спокойного, плаванья легкого, возвращения скорого!
— Спасибо, Настенька, на добром слове! — растроганно отозвался Степан Емельяныч. — Однако ж о гостинце ты подумай. Утро вечера мудренее, поутру мне и скажешь!
Время близится к полуночи. Засовы заперты, огни потушены. И только в горнице Степана Емельяныча горит свеча в пузатом фонаре из золотистого стекла… Чернобородый кормчий склонился над картами морей. Деревянным циркулем прикидывает расстояния от моря к морю, от земли к земле, определяет будущий свой путь. А по другую сторону стола сидит меньшая дочь и, затаив дыханье, смотрит.
— Сперва будет царство хрустальное, — негромко говорит Степан Емельяныч, — а тут — смотри-ка, дочка, — самые жаркие страны пойдут, базары камней самоцветных — сапфир, жемчуга, изумруды — и шелк и парча златотканная! А тут, еще подоле, — слоновой кости берега! Может, слона прикажешь прихватить?.. Да нет, корабль не выдержит!.. А тут вот царство птичье!.. Может, птичку-невеличку?..
— Кошка съест! — сказала Настенька и, наклонясь к столу, вдруг указала в самый дальний конец карты. — А что же там? Что дальше?
Степан Емельяныч искоса взглянул на дочь.
— А там, друг Настя, будто ничего и нет. Конец всем картам нашим! Ветер будто бы да волны!.. Только я не верю…
— Не веришь?.. Что же там, по-твоему?
— Не знаю. Не бывал. Может, земли какие, никому не известные, никем не открытые, русским глазом не виданные!.. — Кормчий тихонько вздохнул: — Давняя дума моя!
Тут по всему дому прокатился бой часов: стараясь обогнать друг друга, они звонили, куковали, звякали, звенели, тренькали, и уж, конечно, громче всех гудел сердитый бас простуженного аглицкого шкипера. Настенька простилась и ушла. Ей нужно было приготовить тесто, чтобы испечь лепешек на дорогу. Кормчий заменил свечу, и черная густая борода его вновь склонилась над морскими картами…
Незаметно промелькнула ночь. Гордея и Любава сладко спали, а сестрица Настя напекла отцу в дорогу пряников, лепешек, коржиков душистых, сложила все в котомку, присела у огня и замечталась, глядя на пылающие угли… Расстилались в печке золотистые поляны, расцветали огненные маки. Ярче всех, красивее всех, горел один цветок, и показалось Настеньке, что нет его прекраснее на свете. Протянула она руку, чтоб сорвать тот аленький цветочек, но подкрался сон, заснула Настя. А когда проснулась, солнце весело светило ей в глаза, в дверях смеялись принаряженные сестры, а над ней стоял отец, уже совсем готовый в путь-дорогу.
— Что ж… надумала, какой гостинец привезти? — ласково спрашивал Степан Емельяныч.
— Аленький цветочек! — прошептала Настенька, зажмурившись от солнечных лучей. — Привези мне аленький цветочек, краше коего нет на белом свете!..
— Цветочек?! — звонко рассмеялась Любава.
— Да еще аленький! — фыркнула Гордея.
Но кормчий не смеялся. Обняв меньшую дочь, он заглянул ей в серые глаза.
— А ведь и впрямь задача не простая, — сказал он. — Аленький цветочек нехитро найти, да только как же мне узнать, что краше его нет на белом свете? Ты не знаешь? Вот и я не знаю! Но запомню: аленький цветочек, аленький цветочек…
Народ сбегался к пристаням. Играли трубы, палили пушки, звонили все колокола — красавцы корабли снимались с якорей и, пользуясь попутным ветром, уходили в голубое солнечное море.
Настала очередь Степана Емельяныча: вот снял он шапку, белым мехом отороченную, и поклонился низко — сперва родной земле, потом родному городу, простился с дочерьми, взбежал на палубу, и не успел народ на пристани опомниться, как распустились паруса, вскипела пена, зазвенела песня: корабль, подхваченный могучей силой ветра, помчался к горизонту.
