Философия без дураков полностью

Накопление знаний со всеми практическими следствиями наших теорий – это всегда уход от естественности, и обратного пути нет, даже если очень хочется. Даже если горожанин разочаруется в жизни и захочет стать обратно дикарем, это будет не дикарь, а горожанин со странностями. Вопрос не в том, можно ли вернуться куда-то (уже нельзя), а какие странности в этом направлении мы считаем уместными. Ответ примерно такой: те, которые обернулись бы преимуществом для его фенотипа в эволюционном отборе. То есть, вероятно, почти никакие.

Чем дальше, тем больше будет неестественного. Человечество играет эту игру с момента своего появления, оно и есть, в каком-то смысле, эта игра. Большой мозг – это неестественно. Ходить на двух задних лапах – неестественно.

Встав на ноги, мы уже пошли прочь от естества, и со временем будем только удаляться, хотим того или нет. Впрочем, проблемы нет: мы этого хотим.

Назад к природе в пределе означает «будем животными». Это странная мутация в блоке наших желаний, но иногда люди желают и не такого. Посмотрите, какие бывают сексуальные девиации в плане странности. На их фоне данная девиация – не самый большой сюрприз. Почему некоторые люди хотят обратно в природу? Потому что могут это хотеть, а все, что можно хотеть, кто-нибудь да захочет.

Говорят, нет предела совершенству. Не знаем, как с совершенством, но предел развития неестественности – все еще очень далеко. Растет убеждение, что человек – лишь носитель чего-то важного, носителем чего может быть и не человек. Универсальная система ценностей более ценила бы то, что мы несем, нежели форму, в которой это несется. Голливуд уже снимает про это фильмы. Добрый робот, более человечный, чем сами люди, и люди, против которых ты настроен, это нормально и это уже с нами, по крайней мере, в нашем искусстве.

Форма факультативна, наше тело и наша культура – лишь эпизоды в развитии знания.

Мы можем уступить место чему-то, что даже не можем вообразить. Мы сами можем стать этим (хотя правильнее сказать – послужить причиной и основой). И чем бы это ни было, оно отойдет от природы еще дальше.

Возьмем слово «пессимизм» в большом мировоззренческом смысле. Тезис вроде того, что «жизнь не стоит того, чтобы жить», или, как вариант, «мы живем в худшем из возможных миров». Философ Артур Шопенгауэр, например, утверждал последнее на полном серьезе и даже как-то доказывал. Вряд ли эта партия действует как слаженная сила (вероятно, им слишком грустно для этого), но отнесемся к ним как к реальной партии: со своей субкультурой, духовными отцами, ритуальными фразами. И хотя эта идеология достаточно интровертна (зачем особо что-то предпринимать в этом ужасном мире?), она ухитряется портить жизнь не только своим носителям. У пессимизма как Большого Мировоззрения есть свои последствия.

Давайте пока ничего не будем доказывать, просто покажем одну вещь. Мы как бы играем в жизнь. Под выигрышем и проигрышем здесь понимается что-то вроде суммы удовольствия и страданий. Мы пока даже не спрашиваем, чего больше. У игры есть правило.

Самоубийство – это ничья, которая всегда в кармане. Игра, в которой можно требовать ничью в любой момент, уже только поэтому стоит, чтобы в нее играли.

Здесь надо додумать до конца мысль, которая сильно противоречит нашим инстинктам (но не логике и здравому смыслу). И сама по себе мысль может показаться кому-то страшной. Однако, подумав страшное один раз, далее можно не бояться.

Смерть – это не главная беда. Смерть – это всего лишь никак. Подлинной бедой и наказанием была бы жизнь, обладающая отрицательной полезностью. Но если большинство людей не требуют ничью прямо или косвенно, то полезность их жизни, вероятно, положительна.

Потребовать ничью напрямую могло бы не хватить, например, смелости. Но человек, который действительно не хочет жить, довольно быстро договорится со своим бессознательным на эту тему. Есть долгие, обходные, не столь надежные пути, но они ведут туда, куда надо психике – наркотики, война, криминальные практики. Это всегда можно выбрать, но большинство не выбирает.