1. В имени – средоточие всяких физиологических, психических феноменологических, логических, диалектических, онтологических сфер (53). В имени – какое-то интимное единство разъятых сфер бытия (67); попробуем разобраться в этой темной и запутанной сфере слова, да и мышления вообще (68). Тут имеется в виду язык в самом широком смысле этого слова, и отнюдь не та очень узкая и условная сфера, которая эмпирически дана как совокупность звуков, полученных в результате артикуляции языком у человека (114). Назовем ту сферу слова, которая обладает характером значения, значимости, семемой (57). Одно и то же предметное содержание слова разные народы понимают по-разному, в сфере народа – по-разному понимают разные индивидуумы, в сфере индивидуума – понимание разнится по разным временным моментам и условиям (74).
2. Диалектика и есть оперирование со сферой смысла (175); сфера смысла (41); смысл – подлинная сфера диалектики… Звук есть нечто бессмысленное с точки зрения полного и самостоятельно осмысленного слова; и потому является недопустимым введение его в сферу диалектики (75); различимы две сферы смысла: чистый логос и чистый эйдос (201); инобытийная сфера (212); логическое конструирование софийного мира есть совершенно своеобразная сфера (221).
3. Третья сфера наук – это науки о понятом смысле, о выражении смысла, о символах (196). Чтобы точно формулировать сферу возникающей здесь науки, припомним и отдадим себе строгий отчет в том, что такое эйдос и логос (206).
4. Все это будут точки зрения, заимствуемые не из самого произведения, но – из сфер, которые в существе своем не имеют ничего общего с ним как таковым, хотя и могут в нем воплощаться (152); в «людях» мы теперь видим все те бесконечные роды и виды, которые содержатся в эйдосе «люди». Если мы теперь возьмем любой момент среди всего этого подчиненного эйдосу «люди» содержания, напр., Сократа, то и он останется все в той же сфере смертности (147).
1. Схема получается в результате абстрагирования от характера качественности (214). Схема есть предмет, или вещь, рассмотренный с точки зрения взаимоотношения частей и целого (208); из мифа исключается не только всякая интеллигентно-смысловая нагнетенность и символическая энергийность в широком смысле, но и всякая категориальная определенность, и нас начинает интересовать уже не самая вещь в ее отличии от другой вещи, но вещь в ее собственной сконструированности из своих частей и элементов (208). Можно рассматривать эйдос лишь как взаимоотношение его элементов. Здесь не только не фиксируется чего-нибудь запредельного в отношении к эйдосу, но отбрасывается и та значимость, которая принадлежит ему по его собственной смысловой структуре. Это – то, что мы называем схемой, или схематическим слоем эйдоса. Это – составляемости и составленности целого из частей, когда целое охватывает части при помощи идеи, выходящей за пределы значимости каждой части. Здесь не фиксируется в эйдосе никакой самостоятельной предметности, а лишь созерцается в непосредственном узрении то, как составляет из отдельных элементов цельный эйдос. «Схема» есть единичность подвижного покоя самотождественного различия, данная как подвижной покой (124). Схема – идеальный контур вещи, эйдетическое число (217); схема, или умное число (220). «Схема», или канторовское «множество», тоже есть число, но уже сам Кантор называл свои «множества» эйдетическими числами. Это именно эйдос числа, число как определенный эйдос (172). Схема – цельность, независимая от своего содержания и рассматриваемая лишь с точки зрения своего смыслового происхождения из других, более частных и ей подчиненных элементов (217). Если перед нами эйдос топора, то схемой этого эйдоса будет совокупность его наглядно-данных математических характеристик (125).
