1. Число как логос, т.е. как метод, как закон, как принцип, есть функциональное число, число как функция (139). Понятие конструируется как сущее «одно» смысла, взятое в функции фигурного осмысления факта или в модусе фигурно-смыслового инобытия (156); инобытийные функции сущности, т.е. проявление демиургийных энергий вовне, в инобытии, откуда и получаются иерархически расположенные ступени интеллигенции (121). В образном представлении мышление проявляется лишь в функции представливания тех содержаний, которые осмыслены не самим мышлением, а стихией иного (100). Логос, или логическая конструкция, эйдоса дал нам диалектику. Теперь мы хотим обследовать функции самого логоса, создавшего диалектику (207); бесконечные функции осмысления бессмысленного (81). Это текучие факты раздражающегося организма и его функций (191). Этимон не указывал на падежную функцию, а это новое единство (т.е. «склонение» как единое. –
2. Логос, «логический» слой в предметной сущности имени, как подчиненный момент в энергийном функционировании эйдоса (154); меональный момент в эйдосе «смертности» начинает функционировать как меон вообще, вызывая к бытию «третью ипостась» (110); функционирование: категорий (173), вещи (191), эйдоса (227), формальной предметности в меоне (197).
Хаос иррациональный (90). Не ищите реальности только в безымянном, бессловесном и хаотическом (47).
Все разобранные нами виды логоса, – логос эйдоса, выражения, логос логоса, логос меона и логос софийности, – опираются на характер эйдоса вещи (221); феноменология есть осязание умом смысловой структуры слова, независимо от характера этой структуры и от характера слова (198). Она (т.е. предметная сущность вещи. –
Весь физический мир, конечно, есть слово и слова, ибо он нечто значит, и он есть нечто понимаемое. Без такого слова нет у нас и никакого другого слова. Это – застывшее, окаменевшее слово и имя, остывшее и обездушенное. Но оно хранит в себе природу, хотя и распавшуюся, истинного слова, и только ею и держится (84).
Политеизм мыслит себе своих богов как воплощенности в инобытии именно самой сущности, чего не делает христианство, мысля мир и людей как воплощенности энергии сущности, а не ее самой, и делая из этого правила только одно-единственное во всей истории Исключение (169).
Учение о софийном эйдосе как о художественной форме (225); художественные формы (211 – 212); готовая грамматически и риторически выраженная художественная форма (212); эйдетическая сфера обеспечила нам не только вообще языковую стихию, но и стихию художественно-языковую. Художественное слово есть эйдос, данный в своем алогическом ознаменовании, когда это последнее отождествляется с эйдосом. В этом максимальном символизме – существо художественности (150 – 151). Художественный пласт в человеческом слове, где те же самые категории дали бы метафору, эпитет (195); сущность получила художественное выражение (222); логос, не признающий эйдетической воззрительности и расслаивающий цельную картину на ее категориальные и иные скрепы, и в языке приведет к фиксации тех необходимых и первоначальных категорий, из совокупного и цельного созерцания которых создавался эйдос и художественный эйдос (151); художественная стилистика (212).
Имя не хулится материей (104). В ненависти мы хулим и унижаем ненавидимое через его имя (177).
Имя и есть расцветшее и созревшее сущее (175); распавшиеся «части» оказались окрашенными в цвет этого меона, подобно тому как, погрузивши данную вещь в какую-нибудь цветную жидкость, мы начинаем видеть все ее отдельные части также окрашенными в этот цвет (149); видимый цвет и схема зрения видимого цвета (213 – 214).
