– Чем? – Эгинеев закрыл газету и даже убрал ее под стол, чтобы не раздражала.
– Ты прослушал. Ты снова прослушал все то, о чем я говорила. Мне нужно, чтобы ты позвонил к Аронову и попросил у него приглашение на завтрашний сейшн. Из-за этой статьи они там все взбудоражились, точно осы, которым дихлофоса в гнездо напшикали, и чтобы задобрить прессу, устраивают завтра сейшн для избранных журналистов, я, как ты понимаешь, в число избранных не вхожу, а попасть хотелось бы.
– Зачем?
– Ты тупой, да? Или заболел? Совсем ничего не соображаешь. Короче, фишка в том, что Лехин и Аронов пообещали, что Химера при всех снимет маску, типа все убедятся, правда в статье или нет, сами они ничего не отрицают и не подтверждают. Понял?
– Понял.
– Поможешь?
– Да. – Эгинеев твердо решил, что попадет на этот чертов сейшн для избранных во что бы то ни стало, он должен помочь Оксане, как – он пока представлял слабо, но знал, что обязательно что-нибудь придумает. И Верочка поможет, не такая она черствая, какой хочет казаться.
К счастью, Лехин – Аронову было не дозвониться – к просьбе отнесся с пониманием, и заверил, что капитана Эгинеева с дамой всенепременно внесут в списки.
– Ты просто душка, – на радостях Верочка даже чмокнула брата в щеку. – Можешь ведь, когда захочешь.
<p><strong>За пять лет до…</strong></p>Умер год тысяче девятьсот семнадцатый и наступил год тысяча девятьсот восемнадцатый. Странный год. Страшный год. Страна хрипела, давилась яростью и смутой. Газеты кричали о том, что государь отрекся от престола, бросив страну на разграбленье, газеты печатали какие-то невообразимые декреты и указы нового правительства, газеты трубили о перемирии. Люди же говорили о голоде и мятежах, охвативших столицу, о толпах черни, грабящих и убивающих тех, кто богаче, о безвластии и тех, кто этим безвластием пользуется. Новости, долетавшие до поместья, были одна невероятнее другой. А потом явились они: вчерашние крестьяне, солдаты, дезертировавшие с фронта, мародеры да каторжники. Волчья стая вышла на охоту. Стая жаждала крови, самогона и чужого страха. Они ходили по дому, оставляя грязные следы на коврах, окурки в вазонах с цветами и глубокие царапины на мебели. На коврах, цветах и мебели стая срывала нерастраченную ярость, стая крушила, ломала, жгла, вспарывала, рвала на клочки вещи, потому как трогать людей было запрещено.
Она запретила. Ада. Его потерянное счастье, незабытая любовь по имени Ада. Люди-волки почтительно величали ее «гражданка Адоева», а Стефания в сердцах обозвала мерзавкой и, заработав хлесткую пощечину, разрыдалась под довольный гогот черни. Наверное, они ждали продолжения, захмелевшие от вседозволенности люди-волки, люди-сволочи. Ждали и жаждали. Насилия, криков и слез, сопротивления и радостного ощущения собственной власти. Но Ада запретила. Ада приказала не трогать господ Хованских, но тон, которым был отдан приказ, не оставлял сомнений в исходе дела.
В газетах писали, что господ в стране не будет – только граждане.
Совсем, как во Франции: свобода, равенство и братство. А еще гильотина и взращенная на крови империя.
