Взять хотя бы тиатонин, отравленной цепочкой связывающий два таких разных самоубийства.
А недавно Эгинеев сделал еще одно открытие – не то, чтобы потрясающее, но очень-очень важное открытие. Правда, пока Эгинеев так и не решил, что с этим открытием делать: то ли бежать к начальству и добиваться, чтобы дело перевели в официальную плоскость, то ли молча копать дальше.
Он даже знал, в каком направлении копать, проблема в том, что все дальнейшие поиски требовали времени и денег, а ни того, ни другого у Кэнчээри не было. Но перспективы…
Какие к чертовой матери перспективы. Ну пересмотрят дело Сумочкина, ну постановят, что Романа убили, так потом же на Эгинеева всех собак и повесят. Кому глухарь нужен? Никому.
Совесть требовала не отступать, хуже того, совесть являлась по ночам в виде утопшего Сумочкина и настойчиво вопрошала, найден ли убийца. При этом Сумочкин наотрез отказывался называть имя душегуба, что не мешало убиенному всячески поносить милицию в целом и капитана Эгинеева в частности. Ночные кошмары до того доконали Эгинеева, что он даже позаимствовал у Верочки какие-то таблетки, которые та глотала от бессонницы. Утопший Сумочкин в медикаментозные сны не являлся, зато его упреки с успехом заменяла головная боль.
Может, и вправду к психоаналитику обратится, как Верочка советует? Но он же не псих, он просто устал, отдохнуть бы, на дачке, с удочкой в руках, теплой печкой в доме, холодной водочкой и хрустящими зелеными огурцами в качестве закуски. В идиллическую картину плавно вписался Михалыч с его пространными размышлениями о
Михалыч… Михалыч и сам не предполагал, насколько помог своей историей двадцати шестилетней давности. Вроде бы никакой связи между Сумочкиным и Подберезинской, но только на первый взгляд. Хорошо, что Эгинеев не поленился поискать в архиве дело, а потом и в Ряжино съездить, чтобы подтвердить догадку.
Связь была, да еще какая. Аронов Николай Петрович и Лехин Марат Сергеевич учились в одном классе с Подеберезинской, а значит… Значит, стоит искать дальше, хотя бы для того, чтобы отвадить покойного Ромочку от сновидений капитана Эгинеева.
В первый же вечер Иван напился. Вот просто взял и нажрался до невменяемого состояния безо всякой на то причины. Ненавижу алкоголиков, а похоже на то, что Иван – самый натуральный алкоголик.
Блин. Вот повезло-то. Надо будет поговорить с Ник-Ником. Хотя… что я ему скажу? Что не хочу работать со знаменитым, именитым и прославленным Шеревым потому, что он алкоголик? Скорее всего Аронов в курсе, поэтому плюнет на мои возражения и велит не беспокоится. Да и кто я такая, чтобы критиковать Ивана Шерева?
Воздух в квартире вонял водкой, такое чувство, что ею пол мыли, теперь точно не засну, все-таки в моем подземелье было поспокойнее. Нет, ну кто бы мог подумать. Не понимаю, зачем Ивану пить? У него же есть все и даже больше, он успешен, знаменит, неплохо зарабатывает, публика его обожает, коллеги ценят, жена, которая изредка возникает где-то на заднем фоне, отзывается о царственном супруге с трепетом и уважением. А он, скотина, пьет.
Про жену и коллег я вычитала в газетах – про Ивана писали много и ярко – про публику сама догадалась, такого актера, как Иван, нельзя не любить.
Остаток вечера я провела, бесцельно слоняясь по квартире. Чувство странное: точно знаю, что все делаю правильно, а все равно кажется, будто не туда свернула.
Послезавтра выступление, самое настоящее, с длинной снежно-белой дорогой в зал, которую Аронов нежно называл подиумом, а девчонки – «языком», и зрителями. Зрителей я боюсь – они будут смотреть, запоминать, выискивать малейшие детали, чтобы потом, ткнув в спину пальцем, заявить: «А она – уродина…»
А король-то голый…
Как в сказке.
Что будет со мной, если кто-нибудь догадается об уродстве? Что будет со мной, если я ошибусь? Или Иван? Сегодня, на репетиции, он был безупречен, а сейчас валяется тупым пьяным бревном. Пнуть бы его… все равно не почувствует, а я хоть душу отведу.
Зеркало дразнило черной маской, и сколько бы я ни силилась разглядеть за ней лицо – бесполезно. У меня больше нет лица.
Меня тоже больше нет. Это к лучшему, я бы не справилась, а Химера – она сильная, она сможет…
Разбудил меня Иван. Взлохмаченный, с опухшим лицом и мутными глазами он выглядел лет на пятьдесят, а то и старше. Алкоголик, одним словом.
– Привет. – Иван икнул, почесал голый живот и доверительно спросил: – Выпить есть?
– Отвали, – вчерашний пиетет перед звездой рассеялся в алкогольном тумане. Если он думает, что я, подобно четырнадцатилетней фанатке, дуреющей от одного благосклонного взгляда, брошусь выполнять все его капризы, то глубоко заблуждается. Для себя я уже все решила: Шерев алкоголик, значит, обращаться с ним нужно, как с алкоголиком. То есть не давать поблажек.
– Злая. – Вместо того, чтобы уйти, Иван забрался на кровать и, вытянувшись во весь немаленький рост, предложил. – Давай знакомится.
