– Не переживай, я выпил пару бокалов вина перед приездом, чтобы твой папа меня не смог расстроить, – Рейли беззаботно улыбнулся, а Дин сглотнул сухой ком в горле.
Открыв двери, он пропустил любимого вперёд, развесил их одежду в гардеробной и на пороге гостиной, поддавшись внезапному порыву, крепко обнял, прижимая к себе, и горячо прошептал:
– Я люблю тебя, очень сильно, и не хочу тебя потерять!
– Ты меня не потеряешь, – удивлённо ответил Рейли.
На его появление семейство Осен отреагировало привычным холодом. Ивар сделал вид, что супруга сына нет в помещении, а Мартен раздражённо закатил глаза. В зале также присутствовал семейный адвокат, возможно, планируя придумать ходы отступления, если Херман потребует с них долг. Появления юриста с завещанием они дожидались в угнетающем молчании. Рейли успокаивающе поглаживал Дина по руке, но это не помогало – напряжение росло, и уйти из дома, плюнув на карьеру и родителей, хотелось всё сильнее.
В восемь на пороге дома появился пожилой сухой бета с маленьким чемоданчиком. Он торопливо вошёл в гостиную и разложил на столе бумаги. Оригинальное завещание было оставлено в нотариальной конторе, и бета раздал всем копии. Адвокат семьи, откашлявшись, зачитал его. Дин старался вслушиваться, пытаясь понять, о чём он говорит, но слова пролетали мимо и оседали болезненным грузом в душе.
Долг Осенов перед Херманом Ведель-Ярдсбергом превышал стоимость недвижимости и редакции. Мортен стал оправдываться, что первые попытки открыть свой бизнес оказались неудачными, но Дин только отмахнулся – всё это казалось бездарной растратой в комедии абсурда. Естественно, за тридцать лет шикарной жизни не по средствам полученные деньги успешно испарились. Сейчас Осены жили на дивиденды от НоргеТаймс, и Дин очень старался, чтобы себестоимость компании постоянно росла. Только этого было недостаточно.
Все свои средства Херман собирался перевести в фонды города и благотворительности. А также средства, которые в пору былой молодости раздал своим друзьям.
– Господин Ведель-Ярдсберг указал несколько условий для изменения распределения капитала. Семьи Осенов и Тённессенов могут сохранить одолженные средства, если их сыновья обручатся и родят наследника. Этот пункт будет считаться действительным после минимум одного совместного года проживания и достижения ребёнком возраста трёх лет. В случае, если брак не будет расторгнут до восемнадцатилетия наследника, все средства, принадлежащие семье Ведель-Ярдсберг, перейдут в его распоряжение. Наследник также должен будет взять фамилию и титул графа Херман. Если в течение трёх месяцев свадьба не будет официально зарегистрирована, должники обязаны вернуть одолженные средства по установленной государством процедуре.
Пальцы Рейли сильнее сдавили его ладонь.
– Что это значит, Дин? – тихо и испуганно зашептал он.
– Слышишь, сынок, – Ивар перебил нотариуса, выхватив одеревеневшую ладонь сына из рук Рейли, – твой ребёнок сможет получить состояние и титул графа. Я всегда говорил, что Херман добрый человек, но это просто шикарный подарок!
– Не будет никаких детей, – осипшим голосом произнёс Дин.
– Не глупи, – рядом встал Мортен, вытягивая его из кресла и уводя от Рейли. – У нас нет средств, чтобы расплатиться с долгами, – отец сердито зашипел ему на ухо и болезненно сдавил плечо. – Если ты не выполнишь эти условия, нам придётся объявить банкротство, и мы останемся ни с чем. А НоргеТаймс – дело моей жизни – окажется уничтожено. Дин, ты ведь понимаешь, как важна эта газета для меня. И для тебя тоже. Не вздумай отказываться. Тем более сожительствовать вам нужно всего лишь год. Потом брак станет лишь формальностью, и ты будешь дальше жить в своё удовольствие! Хоть с омегой, мы тебе и слова не скажем!
– Мне надо всё обдумать.
Дин хотел сказать категоричное «нет», настраивая себя на это. Был готов отказаться от всего, и даже от журналистики, потому что у него уже был муж, были дети, которых он безмерно любил и которых не мог обменять на деньги и титул… Но как он будет смотреть им в глаза, зная, что не в состоянии обеспечить? Что, став банкротом, он почти пять лет будет отдавать большую часть зарплаты государству, расплачиваясь с долгами. Да ещё и не факт, что найдёт хоть какую-то работу…
Родители продолжали давить, спорили друг с другом, доказывали что-то, пытались убедить. А Дину хотелось просто исчезнуть и не вмешиваться. Хотелось вырваться из их цепких рук и с рычанием в голосе послать на все четыре стороны, потому что это его жизнь, его решение… и его газета.
– Почему ты мне не сказал? – Рейли отвёл Дина в сторону, в его глазах стояли слёзы. Было так больно видеть его расстроенным, страшно понимать, что Рейли переживает из-за него… – Ситуация просто ужасна.
– Прости, – Дин попытался его обнять, но Рейли отступил, закрываясь руками и вытирая глаза рукавом шёлковой рубашки.
– Но я всё понимаю, – сказал он хрипло, пытаясь сохранить спокойствие на лице, хотя Дин видел, как дрожат его губы и покраснели глаза. – Ведь НоргеТаймс – твоё детище, а это – твоя семья…
