«Июльская революция и европейские волнения, победоносная бельгийская революция, несчастное польское восстание, а также всевозможные волнения в Германии, последовавшие за событиями в Париже, вовсе не соответствовали идеям и ожиданиям Гегеля. Он был уверен, в том, что эра революций и государственных переворотов закончилась падением Наполеона, что наступила пора разумного исследования и прогресса, как он возвестил это в своих вступительных лекциях в Гейдельберге и Берлине: эра спокойного, сознательного и обдуманного развития, признанная и в его системе заключительным актом мудрости, эволюция справедливости в мире, составляющая и по Канту задачу будущего. Однако, оказалось, что 1815 год был заключением не века, а только первого акта революции, пятнадцатилетняя реставрация была лишь антрактом. Взрывы революции вспыхивали вновь на мировой сцене и открывали неожиданные и неприятные (sic! Авт.) картины будущего как философу Гегелю, так и историку Нибуру. Даже английской конституции угрожали революционные опасности, вследствие поставленной на очередь реформы парламента.[358]
Немудрено поэтому, что вся философская система Гегеля в целом есть великая буржуазная теодицея, с огромным историческим разбегом, где мировой Разум, проходя различные стадии, ступени своего развития, успокаивается в частной собственности, прусском государстве, христианско-протестантской религии и в самой философской системе Гегеля, как конечном и абсолютном результате. Этот последний есть цель, обретённая, наконец, в мучительном и противоречивом историческом развитии. Все предыдущие ступени суть этапы на этом пути, в «снятом» виде соприсутствующие в этой последней исторической ступени, и в этом её историческое оправдание. Колоссальный размах, универсальность охвата, всемирно-исторический, и даже космический, масштаб служит здесь лишь делу возвеличения этого конечного результата. Не случайна оценка Гегелем частной собственности, вне которой он не мыслит истинной свободы, тогда как движение истории есть, по Гегелю, «прогресс в сознании свободы». Мы имеем поэтому в системе гегелевой философии истинно-классическую философию буржуазии. Идеология этой последней ещё не выродилась в такую пошлую апологетику[359], когда в ней исчезают все, или почти все, научные моменты: давая в извращённом, идеалистическом, виде картину действительного развития, она эти моменты всё же содержит в очень большой степени, что в особенности ярко проявляется в диалектическом методе и в диалектике прошлого развития; но она уже вступает в конфликт с этим методом, ибо прекращает течение истории на буржуазном обществе и его надстройках, как щедринский Угрюм-Бурчеев прекращает течение реки. Более того, поскольку она диалектику прошлого рассматривает только как опосредствующие моменты царства буржуазии, и заколачивает дорогой в будущее, она тем самым компрометирует и прошлое. И эта консервативная сторона системы, составляющая её существо, как системы, покрывает своею тенью все остальное.
Это в своё время превосходно было вскрыто Ф. Энгельсом ещё в «Людвиге Фейербахе»:
