Можно, конечно, и вовсе ничего не любить (Фрейд называет такое состояние меланхолией, «потерей способности любить»). Тогда приходишь к выводу, что жизнь не имеет ни вкуса, ни смысла. Для кого-то это означает прощание с жизнью – люди кончают самоубийством только в результате любовного краха или утраты способности испытывать любовь. Всякое самоубийство, даже оправданное, есть крах, как справедливо отмечает Спиноза. Поэтому нельзя осуждать самоубийство (никто не застрахован от краха), как нельзя и восхвалять самоубийство. Крах – не поражение и не победа.
Стоит ли жизнь того, чтобы жить? На этот вопрос нельзя ответить в абсолютной форме. Ничто не имеет ценности само по себе. Та или иная вещь обретает ценность только благодаря радости, которую она нам приносит или вызывает в нас. Жизнь имеет ценность только для того, кто любит жизнь. Любовь имеет ценность только для того, кто любит любить. Любовь к жизни и любовь к любви неразрывно связаны между собой. И не только потому, что любить может только живой человек, но главным образом потому, что только любовь заставляет почувствовать вкус к жизни и дать силы продолжать жить, ибо одной храбрости тут мало.
Именно любовь заставляет нас жить, делая жизнь любезной сердцу. Любовь – действительно наше спасение, и потому не стоит жалеть усилий ради спасения любви.
Стремление узнать что-то, знать чего не имеешь права, или нечто бесполезное. Любопытство – это любовь к неведомой истине, и чем надежнее сокрыта эта истина, тем сильнее любовь. Любопытство породило науку и привычку подглядывать в замочную скважину.
Так что же такое любопытство – недостаток или добродетель? Иногда первое, иногда второе, а порой – и то и другое сразу. Потому-то быть любопытным так приятно и волнующе.
«Я не поверил, что ошибался человек, кричавший недавно, что его двор улетел на курицу соседа; мысль его была для меня достаточно ясна», – пишет Спиноза («Этика», часть II, теорема 47, схолия). Именно это мы и называем ляпсусом – не столько ошибку в рассуждении, сколько неудачный оборот речи. Невольное употребление одного слова вместо другого в устной речи являет собой речевой ляпсус, или оговорку; на письме – описку. Фрейд приучил нас искать в этих ляпсусах диктуемый подсознанием смысл, и, наверное, было бы заблуждением отвергать такую возможность. Иногда наши оговорки звучат забавно, иногда – проливают свет на нечто скрытое. Впрочем, не следует забывать, что неудачное действие имеет значение лишь в качестве исключения, а его толкование возможно лишь с позиции «не-исключений». Подсознание, конечно, что-то говорит. Но ведь и сознанию есть что сказать, и, если это не пустая болтовня или явная глупость, его слушать гораздо интереснее. Тексты, написанные Фрейдом, дают куда больше пищи для размышлений, чем описки его пациентов.
Действие, выходящее за пределы привычных законов природы или разума – сверхъестественность, производящая некий эффект, или сверхъестественная эффективность, подчиненная нашей воле (в отличие от благодати и чуда, покорных лишь Богу) либо направляемая ею. Но действенность магии, даже когда она кажется явной (например, в шаманизме: слово убивает, ритуал исцеляет и т. д.), все-таки предполагает наличие веры в нее, т. е. чего-то вполне естественного и рационального, а значит, это уже не магия, а внушение. «Действенность магии, – пишет Леви-Строс, – требует веры в нее» («Структурная антропология», IX). Лишний довод к тому, чтобы в нее не верить.
В переводе с древнегреческого
На практике маейвтика довольно скоро обнаруживает свою ограниченность. Что толку вопрошать невежду? Все равно одними вопросами его ничему не научишь. И применение сократического метода в современной школе часто всего лишь очередная утопия.
