Все это – реальное. Когда букет увянет, я умру, Земля и Солнце исчезнут, вместо нынешних звезд возникнут другие или вообще ничего не возникнет – тогда все это перестанет быть реальным. Однако останется истинным, что все это происходило, как и до того, когда это все произошло, и было истинным, что это будет. Истинное вечно, реальное преходяще. И то и другое совпадают только в настоящем времени, следовательно, они совпадают всегда – относительно данной реальности (но, конечно, не относительно всякой истины). Эта точка соприкосновения реального и истинного и есть то, что мы зовем настоящим. Из этого, разумеется, не следует, что то и другое постоянно находятся в одной плоскости. Что-либо происходит вовсе не потому, что оно было и есть извечно истинным; именно потому, что что-то происходит, оно и становится истинным навсегда. Истина не имеет собственной мощи, силы и реальности; истина – не более чем тень реальности в мышлении, вернее, не тень, а свет, озаряющий для нас и прошлое, и будущее. Материалисты не вполне признают за истиной собственное бытие; рационалисты не вполне отказывают ей в реальном существовании (поскольку истина, даже существующая независимо от реальности, имеет собственные законы – законы логики). Отсюда та трудность, которая подстерегает материалистически мыслящего рационалиста, указывая на его ограниченность. С Богом все было бы гораздо проще. С миром идей тоже. Еще проще – софистика и откровенная глупость. Но кто сказал, что самый простой путь – самый лучший? Да, материализм имеет свои трудности и ограничения, но это еще не повод, чтобы от него отказаться. Если реальное не сводимо к мышлению, каким образом мысль способна охватить его целиком и без преград? Последнее слово всегда остается за реальным, проблема в том, что это не просто одно какое-то слово; это то, что ни одному дискурсу не позволяет адекватно выразить его. Само словечко «реальное» – такое удобное, такое скромное – не более чем этикетка, которую мы наклеиваем на бесконечность молчания, наклеиваем потому, что видим в этом пользу. И все наши слова, все наши мечты, все ошибки суть составные части реального. Это самое пространное, самое полное, самое конкретное множество; разнообразие всего, что дано и может случиться, объект возможного и невозможного опыта. Спиноза называл его природой или Богом, который есть все сущее. Сама дефиниция слова исключает, что есть хоть что-то, что в него не входит.
Иногда служит синонимом зависти, но чаще употребляется в значении одной из форм или разновидностей последней. Завистник стремится к обладанию тем, чем он не располагает и что есть у другого; ревнивец хочет один владеть тем, что, по его мнению, принадлежит ему. Первый страдает от отсутствия чего-либо; второй – от нежелания делить это с другими. Слово «ревность» чаще всего используется применительно к любовным или сексуальным отношениям. Это объясняется тем, что подлинное обладание в этой сфере невозможно – оно всегда будет носить иллюзорный характер. Ревность в результате обретает лишь еще более жестокие формы. Случается, что зависть проходит – либо потому, что человек наконец-то получает желаемое, либо потому, что тот, кому он завидует, в свою очередь, лишается предмета зависти. Но ревность пройти не может. Пока сохраняется любовь, сохраняется и ревность, постоянно подпитывающая самое себя подозрениями и бесконечным толкованием тех или иных знаков. Зависть есть воображаемое отношение к реальности («Ах, как я был бы счастлив, если бы…»). Ревность – скорее реальное отношение к воображаемому («Какое горе, что я…»). У зависти больше общего с надеждой, у ревности – со страхом. Вот почему они неразлучны, хотя путать их между собой не стоит.
Победоносный коллективный бунт; восстание, увенчавшееся хотя бы временным успехом и свержением общественных или государственных структур. Архетипами революций считаются Французская революция 1789 года и социалистическая революция в России 1917 года. Оснований для той и другой было достаточно, ужасов в ходе той и другой было тоже достаточно. Но есть и весьма существенное отличие. Результаты первой так и не были, по большому счету, пересмотрены (Наполеон в такой же мере способствовал их закреплению, как и их отмене), тогда как вторая в конце концов завершилась установлением недоразвитого капитализма в гораздо более дикой и мафиозной форме по сравнению с нашим. Очевидно, дело в том, что изменить государственное устройство все-таки проще, чем общественное (
