Я сидела и слушала необычную и очень мягкую обработку мелодий The Beatles. Мои четкие мысли смазались и превратились в поток сознания, который неотвратимо уносило в океан образов и чувств. Из мира грез нас вырвал Иннокентий Кириллович. Шаркая ногами и усиленно протискиваясь сквозь стеллажи, на которых что и где лежит, знал только сам, старый музыкант нес сильно потертый футляр. Ваня опустил флейту и посмотрел на мастера. Наконец застежки щелкнули, и мы увидели Его: старый, но все еще сияющий саксофон. Сбоку стоял логотип одной очень известной фирмы. Ванька не выдержал и потянулся к нему пальцами.
- Можно? – хрипло спросил он.
- Нужно. – ответил Иннокентий Кириллович.
Парень осторожно вытянул его из футляра, кашлянул, поднес к губам и заиграл.
Никогда до этого дня я не слышала Ваниной музыки. Но, положа руку на сердце, могу сказать: все, что он здесь творил, было просто великолепно. Ведь это - блюз. Настоящий американский блюз. Властелин музыкальных сокровищ молча вытирал слезы, текущие по морщинистым щекам…
Я доставала деньги, Ваня обнимал футляр, прикрыв ресницами глаза, когда Иннокентий Кириллович вдруг сказал: - Я одинокий и больной старик. Все, что держит меня за землю – вот этот магазин и мои инструменты. Но эти ценности, к сожалению, туда, - он показал пальцем в небо,- забрать невозможно. А музыка – она прекрасна здесь. Но там, думаю, прекрасней стократ. Мальчик! Я хочу подарить тебе эту флейту. Ты ее достоин. А она – достойна тебя.
- Но это очень дорогой подарок! – ответил Иван, глядя на меня.
- Это ты, мой мальчик, сделал мне бесценный подарок. Заходи иногда к старику. А флейта – она твоя!
Из магазина Ваня вышел довольный, с красными щеками, в обнимку с двумя потрясающими музыкальными инструментами.
- Спасибо Вам! – было первое, что он сказал, устраиваясь на сидении рядом. Я завела двигатель.
- Не мне, Ваня. Это тебе спасибо. Ты приносишь людям столько радости!
- А Вам? – снова непонятно чего хотел выпытать из меня он.
- Где ты живешь, Ваня?
- Новый микрорайон у госпиталя, я покажу, как подъедем. Вы не ответили.
- Вань. Ты взрослый человек. Умный человек. А задаешь вопросы, на которые практически невозможно ответить, не затронув чужих интересов.
- Глупости. – Сурово отрезал он. – Вы не правы.
- Чем мы дольше живем в этом мире, тем больше условностей нас связывают. И через некоторые из них мы перешагнуть не в состоянии.
- Вы, взрослая женщина, - завелся он. – Через чего Вы боитесь перешагнуть? Через фальшивую любезность? Может, через свои страхи? Вы знаете, что можно внезапно потерять человека, которого очень любишь, и не успеть ему об этом сказать? А он оставшуюся жизнь будет мучиться, считая себя виноватым, что в силу тех же страхов оттолкнул Вас однажды? Вы так боитесь быть искренней! А вдруг кто-то что-то скажет? Общество не прощает свободным их волю…- Ванька шмыгнул носом и отвернулся. Мы ехали и молчали.
- Там, за домом поворот направо.
Я повернула и через пятьдесят метров остановилась у их подъезда. Джипа на стоянке, слава Богу, не было.
- Вань, ты иди, спрячь подарок. Я подожду тебя и снова отвезу в центр.
Ванька посмотрел мне в глаза, и на его лице засияла улыбка: - И все-таки Вы меня любите, Светлана Васильевна!
- Иди, балбес малолетний! – вздохнула я. Ванька хлопнул дверью.
Весь оставшийся вечер я играла на гитаре. Разрабатывала пальцы, вспоминала несложные пьесы и все время видела перед собой одухотворенное лицо Ваньки, играющего на флейте. Вечером, около двенадцати, опять болтали с Жаном. Сказал, что вышел на работу, и будет звонить позднее. Я умоляла не делать этого каждый день. Часовые пояса, однако. Муж домой опять не пришел, и мне пришлось признать наличие у благоверного вероятной любовницы. Было досадно. Опять что-то сделала в жизни неправильно. Когда стала ложиться, то постелила себе на диване в гостиной.
А дни летели один за другим. Как всегда, пришла весна, и наши хронически нечищеные дороги ушли под воду. Машины катерами рассекали грязную сырость раскисшего снега. А кто-то изображал из себя крейсер. Проезжает мимо такая штука – ты мокрый с ног до головы. То-то радости водителю! Целый день хорошее настроение.
Солнышко появлялось на небе все чаще. На теплых веточках сирени откровенно веселились воробьи, бросая какую-то дрянь на облезлого кота, пробирающегося внизу. Люди счастливо улыбались и говорили друг другу: Лето не за горами!
А мы вовсю готовили выпускные классы к ЕГЭ. Галина Аркадьевна, наш светоч в мире русского языка и литературы, плакала над сочинениями. Я как-то спросила: - Что, так все плохо?
Она ответила: - Знаешь, Светочка, так хорошо еще ни разу не было.
Я вздохнула и мысленно перекрестилась. Наши бессменные лидеры Бортников и Кузнецов так прижали все три класса, что народ только кряхтел, пыхтел, ругался на всех доступных языках, но не сдавался. Это было хорошо. Директора в отделении Департамента очень хвалили и ставили в пример остальным.
Скоро потеплело окончательно, и после первомайских дождей на свет вылезла первая зелень.
